Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 96

— Ты думаешь, именно этим я и занимался? — он казался бы спокойным, если бы не внезапный раскат грома снаружи и пульсирующая вспышка кроваво-красных глаз. — Возлежал?

Люстра над нами дрожит, искры молний проносятся по его коже. Я не могу дышать — воздух сжался и стал твердым в легких.

Затем он моргает.

Тучи исчезают, будто их никогда и не было. Давление отпускает. Задыхаюсь, втягивая воздух так, будто тонула, пальцы вцепляются в край стола.

— Да, полагаю, тебе, должно быть, так и казалось, — произносит он теперь почти мягко.

Я задела за живое. Осознание должно бы быть победой, но всё, что чувствую, — только уверенность, что вот-вот заплачу за свою ошибку.

Глаза Алексиоса скользят к слуге.

— Клинок. Он всё еще здесь?

— Да, мой король.

— Приведи.

Слуга спешит прочь.

Алексиос откидывается в кресле, просто наблюдая за мной.

— Еще одна угроза? — спрашиваю я.

Он улыбается.

— Нет. Я сегодня снисходителен.

Приближаются шаги, и в дверях появляется Бастьен, — теневые крылья колышутся за спиной. Белые волосы небрежно падают на лоб, смягчая резкие углы лица. Снежинки припорошили плечи. Брат Эвандера выглядит как олицетворение зимы, льда и темных, холодных вечеров.

Он сцепляет руки в перчатках за спиной.

— Вы звали?

— Человек Волка, кажется, в замешательстве насчет моих обязанностей, — в голосе Алексиоса сквозит темное веселье. — Ты уникально квалифицирован, чтобы преподать урок.

— Какие именно аспекты?

Алексиос подпирает подбородок кулаком, изучая меня.

— Полагаю, она привыкла к некомпетентным правителям, не так ли? К тем, что напиваются до одури, пока их королевства рушатся. Не утруждай себя судебными заседаниями и поддержанием территорий. Сосредоточься на моих дополнительных обязательствах.

Пустотно-черный взгляд Бастьена врезается в меня.

— Ты хочешь, чтобы я оценил метафизическое бремя Покрова?

— В выражениях настолько грубых, чтобы их мог уловить даже несмышленый ребенок, — да.

Бастьен кивает и шагает ко мне. Инстинктивно отшатываюсь. Его сила вздымается — темная волна, грозящая обрушиться на меня…

— Подожди, — Алексиос сгибает палец в мою сторону. — Сюда, Принцесса. Хочу, чтобы ты была близко. Кожа к коже.

Значит, это будет интимное вскрытие.

Сердце грохочет, когда отрываю себя от стула. Алексиос хватает мое запястье и втягивает к себе на колени, обвивая рукой талию. Чувствую каждый дюйм там, где мы соприкасаемся, — жар его кожи сквозь мою одежду, грудь, расширяющуюся с каждым вздохом напротив моей спины. Он пахнет древесным дымом и грозами.

Большой палец касается Метки Эвандера на моем запястье, — прикосновение почти задумчиво, пока он обводит лучи звезды.

— Вот так. Так гораздо лучше, — он переводит взгляд на Бастьена. — Свяжи наши разумы, но держи барьеры крепкими. Не хотелось бы, чтобы Волк вышиб мою дверь из-за того, что я трогаю то, что принадлежит ему.

Ладонь Бастьена ложится на мой затылок. Хватка крепнет, выходя далеко за пределы комфорта, пока он распластывает другую ладонь на лбу Алексиоса.

— Дыши, — наставляет Бастьен. Затем: — Откройся.

И семь тысяч лет сознания врезаются в меня без пощады.

Мысли Алексиоса прорезают мои, как битое стекло, оставляя за собой кровоточащие порезы. Пытаюсь бороться, оттолкнуть, найти хоть какой-то уголок своего разума, который всё еще принадлежит мне, но от него нет спасения. Я не могу дышать. Не могу думать. Не могу ничего, кроме как тонуть в нем.

— Ш-ш-ш, тише, — его пальцы проскальзывают в мои волосы, зачесывая их назад. — Сопротивление сделает только хуже, поверь.

А затем я слышу голоса.

Сначала лишь шепот. Далекие разговоры, которые едва могу разобрать, — но они множатся, становятся громче, отчаяннее, просачиваясь сквозь трещины сознания, как вода сквозь разбитый камень.

Шепот становится бормотанием.

Бормотание становится словами.

Слова становятся криками.

Тысячи. Миллионы. Все кричат разом — молитвы, мольбы, проклятия и секреты, — вливаются в меня, пока внутри не остается места ни для чего другого. Череп слишком мал, чтобы вместить их все.

С губ срывается звук — наполовину всхлип, наполовину хныканье, — руки Алексиоса сжимаются вокруг меня. Теперь он держит меня не для того, чтобы ранить, — держит, чтобы я не развалилась на части.

— Ты их слышишь? — спрашивает он в ухо. — Малейшая доля того, что ползает в моем сознании каждую секунду. Каждая молитва. Каждый страх. Каждый жалкий маленький всхлип от каждого, кто носит мою Метку.

Пытаюсь ответить, но мне удается лишь сдавленный скулеж. Его ладонь скользит вверх от живота, пальцы обхватывают горло — не совсем угроза, но далеко не нежное прикосновение.

— Хочу, чтобы ты представила меня, выполняющего свои обязанностями с этим. Уход за Покровом, распределение подношений. Прием прошений от народа и забота о том, чтобы их нужды были удовлетворены. Посещение мемориалов павших на войне, чтобы почтить наших мертвых — со всем этим блядским шумом. А ты сидела там, — шепчет он, — и думала, что я просто просиживал свою задницу, пока ты истекала кровью.

Его ментальное присутствие расширяется, погружаясь в мою психику и выкручивая. Звезды взрываются за глазами, когда давление нарастает в черепе. Не могу вместить его. Я слишком хрупкая. Всего лишь… человек.

Грубый звериный крик выдирается из горла.

— Алексиос, — произносит Бастьен откуда-то издалека, обычный монотонный голос стал резче, — ее пределы…

— Не твоя забота, — пальцы Алексиоса сжимаются на моем горле — не настолько, чтобы душить, но ровно настолько, чтобы напомнить, кто контролирует ситуацию. — Наша принцесса хотела понять, что за ношу я несу. Достаточно щедр, чтобы показать ей. Не так ли, маленькая жертва? Я ведь снисходителен, правда?

Я распадаюсь. Разлетаюсь на куски в его руках, пока он смотрит. Мои глаза закатываются, когда сила вздымается снова, а он лишь напевает. Воркует. Будто успокаивает испуганное животное.

— Позволь теперь показать тебе Покров. Мое любимое бремя. Твои ребра почувствуют это первыми, думаю. Прямо… здесь, — его ладонь плашмя прижимается к моей грудине, пальцы распластываются по телу. — Не волнуйся. Я не позволю им на самом деле сломаться. Это просто… обучение.

Моя грудь сжимается, невидимые ленты затягиваются. Напрягаюсь в поисках воздуха. Тьма душит периферийный взор, и я уверена, что кости сейчас треснут. Впиваюсь ногтями в его предплечья, но он не вздрагивает. Не ослабляет хватку. Грудь Алексиоса вздымается и опадает напротив моей спины в том же спокойном ритме, пока я задыхаюсь в его силе.

— Покров простирается на всю широту гор Дуэхавн и погружается в глубины Рионского моря, — продолжает Алексиос. — И каждый компетентный инженер знает цену экономии на опорах. Эта боль в твоей груди? Это вкус гнили, вызванной дефицитом Хеллевига, когда все те граждане решили, что твои ворота предпочтительнее укола пальца, которого я требую. Ты создала чертовски большой беспорядок.

Агония вспыхивает во мне, и я наконец пытаюсь заговорить.

— П-пожалуйста.

— Так много эгоистичных маленьких пиявок, — произносит Алексиос, игнорируя меня, — обжирающихся плодами моего милосердия, но делающих ровно нихрена, чтобы разделить эту ношу.

— Урок окончен, — раздается голос Бастьена. — Если только не хочешь, чтобы ее мозги вытекли из ушей до того, как начнутся испытания.

На один ужасающий миг я думаю, что Алексиос, возможно, разорвет меня на части просто чтобы доказать, что может. Его дыхание учащается напротив моей шеи.

Затем внезапно, благословенно, он отступает.

Тишина обрушивается на меня. Соскальзываю с его колен, мраморный пол кренится под ногами. Затем мой желудок сжимается. Сгибаюсь пополам, и меня рвет, пока горло не начинает гореть.

Вонь рвоты забивает ноздри. Смотрю вниз на собственную тошноту и вижу, как она расплывается и плывет перед глазами.