Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 95

— Просто скажи почему, — тихо произносит он. — Почему заключила эту сделку?

— Потому что не могу смотреть, как ты страдаешь. Потому что ты позволил мне коснуться крыльев после всего, что сказал у древа скорби, — глажу его большим пальцем по костяшкам — медленно и нежно. — Никто никогда раньше не принадлежал мне. Это значит, что я не бегу, когда всё становится чересчур сложным и трудным. Остаюсь и сражаюсь, даже если твой народ презирает королеву, которую ты Избрал.

Связь дрожит между нами. Чувствую его, — пламенное, яркое как звезда сердце, даже приглушенное наручами из турпорийской стали. Если бы их на нем не было, знаю, что испытала бы ту же волну чувств, что и на прогалине, — его любовь ко мне была пожаром, пожирающим нас обоих.

— Не помню, когда перестал ненавидеть тебя, — бормочет он. — Солгал, когда сказал, что ненавижу. Ты была такой яркой, что на тебя было больно смотреть, и я ненавидел то, что это делало со мной, — рваный вдох, будто каждое слово вытягивают из него силой. — Я гнил в собственной боли столетиями. Затем ворвалась ты — живое напоминание моего горя, — и внезапно я не мог дышать от того, как отчаянно ты была мне нужна. Трудно отпускать боль. Но они полюбят тебя. Потому что я полюбил. Люблю.

Моя улыбка становится мягкой.

— Думаю, это делает тебя хорошим мужчиной.

— Только для тебя, свирепая девочка. И у тебя нет разрешения умирать. Возвращайся ко мне, каждую ночь. Поклянись.

— Клянусь.

— Хорошо. Потому что если нет — разорву Пустоту между этим миром и тем, что грядет после. И никогда больше не выпущу тебя из виду.

— Это угроза или обещание?

— И то и другое, — он подносит наши соединенные руки к губам и целует мои костяшки. — С нами всегда так: и то, и другое.

Едва урываю час сна за всю ночь. Сырость подземелья пропитывает одежду насквозь, забираясь внутрь, пока не забываю окончательно, что такое тепло.

— Вставай. Слышу, как у тебя зубы стучат, даже отсюда.

Разлепляю веки и вижу Эвандера — он смотрит на меня из своей камеры, янтарные глаза светятся в тенях. Цепи позвякивают, когда он придвигается ближе к разделяющим нас прутьям.

— Наверху есть большая удобная кровать, принадлежащая мне, — говорит он. — Займи ее, пока не окоченела до смерти.

Откидываюсь головой к стене за спиной.

— Что же я за Избранная, если брошу свой пост?

Он издает раздраженный вздох.

— Живая.

Прежде чем он успевает прочитать новую лекцию, по коридору разносятся шаги. Из-за угла выходит слуга, бледно-зеленые крылья плотно прижаты к спине, будто ему невыносима сама мысль, что это место может их запятнать.

— Король призывает Вас в обеденный зал, Принцесса.

— Будь осторожна, Избранная, — произносит Эвандер.

Посылаю ему кривую улыбку, поднимаясь на ноги.

— А разве бывает иначе?

— Да. Это меня и тревожит.

Слуга не ждет. Он резко разворачивается, ожидая, что я последую за ним. Иду следом через извилистые коридоры на верхние уровни, где холод подземелья постепенно уступает место теплу. Чувствительность возвращается в онемевшие пальцы, пока мы движемся по переходам.

При свете дня дворец сияет еще ослепительнее. Высокие арочные окна выстраиваются вдоль стен, открывая вид на заснеженные горы вдалеке, а глубокий алый оттенок утреннего света играет на переливающихся голубых прожилках мрамора.

Кое-кто из придворных задерживается в залах. Они замолкают и провожают меня враждебными взглядами, пока прохожу мимо, и я стараюсь не ерзать под напором их внимания. В памяти эхом отдаются слова Аркадии:

Ты навсегда останешься лишь его питомцем. Не королевой.

Мы подходим к внушительным двойным дверям. Слуга распахивает их, и в коридор вливается теплый свет.

Обеденный зал настолько прекрасен, что дыхание перехватывает. Беломраморные колонны вздымаются вверх, поддерживая арочный стеклянный потолок. Наверху небо — совершенная кристальная синева. Люстры висят прямо в воздухе и медленно вращаются, отбрасывая радужные узоры на глянцевый пол.

В центре зала стоит стол, уставленный едой. Мясо блестит от меда и трав, фрукты переполняют золотые чаши, а бутылки вина ждут, когда их откроют. Смешанные ароматы корицы, гвоздики и аниса пропитывают воздух, — желудок скручивает от голода.

Алексиос вольготно раскинулся во главе стола на внушительном, похожем на трон стуле, громадные крылья задрапированы вокруг плеч. Крошечные пряди волос заплетены у висков, убирая черные пряди от лица. На нем кожаный джеркин, местами потертый, — одежда воина, а не короля, — открывающий татуировки, покрывающие руки. Вязь вдоль предплечий переходит в созвездия на бицепсах.

Когда его горящие багряные глаза встречают мои, вижу, как в их глубине загорается расчет. Будто он представляет, как мои органы будут смотреться разложенными поперек роскошного стола.

— Ты выглядишь замерзшей, — он наклоняет голову, всё еще изучая меня. — Хотя, полагаю, этого следовало ожидать, когда настаиваешь на том, чтобы оставаться в подземельях.

Скрещиваю руки на груди.

— Уверена, мой комфорт стоит в Вашем списке приоритетов где-то сразу после наблюдения за высыхающей краской.

Его губы подергиваются в том, что можно было бы щедро назвать улыбкой, а затем взгляд падает на стул справа от него.

— Садись. Даже замерзшим Девалиант нужно есть.

Только не с ножом, нацеленным в живот, — едва не огрызаюсь.

Но прикусываю язык зубами и сажусь.

— Ешь, — приказывает Алексиос.

Всё во мне бунтует против подчинения, но я должна быть умной и правильно выбирать битвы, в которых стоит сражаться.

Поэтому наполняю тарелку тем, что передо мной, накалываю кусочек мяса и отправляю его в рот. Почти оскорбительно, насколько это вкусно. Подавляю стон и ем. Жую, глотаю. Жую, глотаю. К тому времени как тарелка пустеет, чувствую себя почти человеком. Откладываю приборы и сплетаю пальцы на коленях, глядя на него со всей выдержкой, ожидаемой от принцессы.

— Вот так, — произносит он с удовлетворением. — Простой урок послушания. Тебя можно научить.

— Я была голодна. Если Вы ожидаете дрессированного питомца, Вас ждет разочарование.

Он изучает меня, как занятное насекомое, которое он раздумывает раздавить.

— Ты совсем на нее не похожа. На Амальтею. Когда она приползла, умоляя во время войны, называла меня своим спасением, пока ее королевство горело. Война длилась десятилетиями, и она была почти безумна от горя. Но, с другой стороны, и я тоже. Забавно, как гордость рушится, когда давишься пеплом.

Не отвожу взгляда от его лица. Провела слишком много, черт возьми, времени на том алтаре, чтобы бояться его.

— Амальтея Девалиант утопилась в ванне через десять лет после Соглашений. Вы это знали?

Ничего. Ни проблеска сожаления или сочувствия на этом прекрасном, жестоком лице.

— Слышал что-то в этом духе. И чувствую, когда мои Отмеченные умирают, маленькая жертва.

— Тогда, полагаю, Вы чувствуете и тот факт, что Девалианты не доживают до пятидесяти, потому что жертвовать собой ради Вашего драгоценного Покрова, — вот что сводит нас всех с ума. Или эта маленькая деталь Вас не заботит?

Вот оно. То самое изменение в воздухе. Растущее давление на кожу.

— Ты не хочешь спрашивать меня, что, по моему мнению, заслуживает твоя семья. Тебе не понравится мой ответ. Тебе следовало бы быть благодарной, что я вообще позволил хоть кому-то из вас жить.

Позволяю ему увидеть всю мою ненависть. Гнев, что гноился с каждой смертью, с тех пор как дядя отвез меня на Дуэхавн и принес в жертву этому богу, будто я была ничем.

— Я умирала снова и снова, пока Вы возлежали в своем дворце, а затем Вы сорвали мою защиту по прихоти, так что уж простите, если не чувствую благодарности.

Температура стремительно падает. Давление на барабанные перепонки нарастает, будто я опускаюсь на дно озера. Не могу шевельнуться. Грозовые тучи собираются за стеклянным куполом потолка.