Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 90

— Метки Избранных остаются всегда.

— И ты этого хочешь?

— Я хочу всё с тобой, — оставив на моих губах долгий поцелуй, Эвандер садится. — Не хочу это прерывать, но мне нужно отнести тебя обратно в башню.

Со стоном натягиваю сброшенную одежду. К тому времени, как заканчиваю шнуровать сапоги, Эвандер уже одет.

Поглаживаю его крылья с наслаждением.

— А после того, как ты отнесешь меня обратно?

Эвандер открывает рот, чтобы ответить, но затем его голова вскидывается. Он прищуривается, глядя на кромку леса.

— Уходи, — рычит он, не отводя взгляда от деревьев. Тон не терпит возражений. — Беги, Девалиант.

И я делаю как велено.

— Бастьен, — произношу, голос тверд, несмотря на беспокойство, змеей скользящее по позвоночнику.

Обсидиановые глаза впиваются в меня, когда он выходит из деревьев.

— Ты времени не терял. Видел, какой беспорядок устроил в Хеллевиге.

В этих словах кроется опасное спокойствие, безликое, почти равнодушное наблюдение, но меня не обмануть. Его сила сгущается, давление в воздухе нарастает. Тени извиваются по земле.

Он наклоняет голову, принюхиваясь.

— Едва держишься. Разорванные органы?

— Почки, минут двадцать назад. Но моя магия с этим справилась. Вроде как.

Уделяю мгновение, чтобы прощупать тетиву, связующую мою душу с Бриони, и посылаю импульс уверенности.

Продолжай двигаться, свирепая девочка. Беги, пока я не скажу остановиться.

Ее ответ приплывает обратно.

Это Алексиос?

Мой брат. Шевели задом, Девалиант.

Затем захлопываю ментальные стены, обрывая поток ощущений между нами. Незачем ей чувствовать каждый удар, который я вот-вот приму, пока Бастьен будет извлекать полагающийся ему фунт плоти.

Мой брат делает еще один долгий вдох, снова принюхиваясь.

— Ты связался душой. Чую ее Метку на тебе.

Нет смысла притворяться. Нет способа обойти или перекрутить правду во что-то более приемлемое. Так что не утруждаюсь.

— Да.

Что-то вспыхивает в чертах Бастьена — мимолетная трещина в бесстрастной маске. Это заметно в напряжении вокруг глаз, в почти неуловимом тике на челюсти.

Если бы у Бастьена были настоящие выражения лица, а не микросекундные вспышки в безупречной облицовке контроля, я бы назвал это ослепительной яростью.

— Ты смотрел мне в глаза, — говорит он с тем жутким спокойствием, что в тысячу раз хуже крика, — и клялся, что покончишь с ней. Снова солгал.

Вонзаю ногти в ладони, пока не начинает жечь, используя эту малую боль как точку фокуса — якорь. Потому что заслуживаю всего, что грядет. Мы оба это знаем. Я дал обещание своему брату и обоссал его в ту же секунду, как глупо влюбился в ту единственную женщину, которую мне никогда не следовало трогать.

— Я защищаю свое.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

— Твое, — произносит он. — Смертная, в чьих жилах течет кровь наших врагов. Вот на что ты готов променять свою честь?

— Не…

Но прежде чем успеваю выдавить хоть слово — прежде чем успеваю возвести ментальные щиты, — волна тьмы обрушивается на меня и хлещет сквозь разум. Отчаянно пытаюсь укрепить осыпающиеся бастионы, но я ослаблен и медлителен. Сила истощена после того дерьма, что вытворил в Хеллевиге.

— Ты помнишь, — шепчет он, — обеты, которые принес после того, как вытащил меня из Кровавого Двора?

Головокружение пробивает насквозь. Тошнотворный толчок под ложечкой. А затем мир опрокидывается вокруг, тени Бастьена вздымаются, заслоняя небо, пока он утягивает меня вниз.

Вниз, вниз, вниз — в самые саднящие глубины памяти.

Промозглый камень пола бойни Двора вспыхивает в голове мерцаниями и рывками. Зловоние пота и разлитых внутренностей. И там, прикованный в центре всего этого…

Мой брат.

Его крыльев нет. Вырезаны, как кусок мяса, — они украли те части его тела, которые никогда уже не заменить и не отрастить заново, даже силой Вечного.

А после, когда я наконец пробился к нему? Когда срезал с цепей и притащил сломленное тело обратно в Сциллари? Поклялся, что всё исправлю.

— Они держали меня и использовали, Эвандер, — говорит Бастьен всё тем же отстраненным тоном. — Насиловали. Уродовали, пока я не стал неузнаваем. И я ни разу не молил, даже когда они забирали мои крылья, — он выпрямляется и смахивает лист с пальто. — Есть совершенно особый звук, который рождается, когда клинок прорубается через конечность такого размера. Сухожилия лопаются и щелкают. Кости дробятся. И это чувствуется как самый страшный кошмар, какой можно вообразить. У тебя кружится голова. Ты отстраняешься. Будто выскользнул из собственной кожи и смотришь, как это происходит с кем-то другим. Знаешь, что несло меня сквозь это? Что заставляло продолжать бороться? — его глаза встречают мои. — Вера, что ты придешь. Что вырвешь меня из этого места и сдержишь свое обещание отомстить за нас. Или ты и это забыл?

Стискиваю зубы, пытаясь дотянуться до самообладания. Но всё, что вижу, — Бриони, яркая и пылающая в моем сознании. Сверкающий знак новой сияющей Метки, светящийся на ее запястье.

Ты сказал мне однажды, что жаждал бы меня в любой из жизней, через каждую вечность. И я хотела сказать тебе… Я нашла бы тебя в каждой из них.

Выражение лица Бастьена мрачнеет.

— Да. Так я и думал.

А затем он набрасывается на меня.

Его кулак врезается в челюсть взрывом агонии. Чувствую, как крошится кость, ощущаю горячий, медный поток крови, заливающий рот. Он бьет снова — жестокий удар по ребрам, от которого отлетаю в сторону.

— Сопротивляйся, — рычит он.

Еще один безжалостный удар в солнечное сплетение.

Вбиваюсь в землю. Бок пронзает огненной болью.

— Прости. Мне так чертовски жаль.

Он нависает надо мной.

— Вставай. Вставай, чтобы я снова мог тебя уложить.

Медленно заставляю себя подняться на ноги — и наконец понимаю, что это. Что ему нужно.

Ему нужно ранить что-то. Нужно заставить истекать кровью, снова и снова, блядь, — так, как он сам истекал столетиями. Я — единственное, что может выдержать этот удар. Единственный, кто позволит ему разбить свои костяшки о меня и не ударить в ответ.

Так что когда Бастьен вколачивает меня в землю, я не сопротивляюсь. Он рвет меня в клочья. Раскалывает и утягивает под бурлящую поверхность своей ярости, и я позволяю ей заполнить легкие. Тону в холоде его муки.

Есть определенные вещи, которые мы делаем для тех, кого любим. Раны, которые добровольно принимаем и держим в тайне, потому что это единственный способ не забыть, как быть настоящими. Как чувствовать хоть что-то. У нас с Басом нет языка для доброты, не после всего, что было. Война выдолбила эти мягкие места, пока не осталась лишь рубцовая ткань. Вот как мы теперь говорим без слов. Вот наша уродливая, сломанная любовь — дикость, которую вырезаем друг на друге, просто чтобы почувствовать хоть что-то.

Так что я позволяю брату взять свое возмездие. Позволяю ломать мои кости, рассекать кожу и разрывать органы. Потому что заслужил эту жестокость. Вот мое покаяние, единственное отпущение, которое он мне позволит.

Я лежу здесь и принимаю всё, потому что обещал брату месть. Поклялся, что однажды мы закрасим миры красным, — кровью каждого, кто воровал у нас, кто осквернял труп нашей матери ради силы. Кто забрал его крылья. Кто сделал нас тем, что мы есть.

Вместо этого взял и влюбился в девушку, которой гарантированно суждено разорвать нас на части.

— Ты, эгоистичный, предательский ублюдок. — Бастьен подчеркивает каждое слово безжалостным ударом по моему лицу. — Ты знал, — хруст — кем она была, — хруст — что она значила, — удар в нос, и хрящ ломается под его кулаком. — Но всё равно позволил забраться тебе под кожу.