Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 88

Никогда прежде не видела столько опустошения на его лице.

— Алексиос спускает Бастьена с поводка на несколько часов каждое столетие, — тихо говорит он. — Не смог бы ничего с ним сделать при его полной силе, чтобы помешать ему убить тебя. Поэтому должен был стать тем, кого моему брату нужно было увидеть. Я должен был… — его челюсть напрягается. — Должен был солгать нам обоим.

Боль в груди превращается в жестокий спазм.

— Почему ты это делаешь? Очередная игра? Последний проворот ножа?

Он сокращает расстояние между нами, зажимая меня в клетку у ствола дерева.

— Если это очередная игра, то я признаю поражение. Говорю, — ты выиграла, — его голова наклоняется, губы задевают мою щеку. — Врагиня. Я говорю тебе, что пал — жалко и глупо — я влюблен в…

— Прекрати. Пожалуйста, не надо, — не могу дышать из-за давления в горле. Зажмуриваюсь, борясь за равновесие.

Но Эвандер касается моей челюсти, и его прикосновение невыносимо нежно. Словно я драгоценна. Лелеема.

— Посмотри на меня.

— Ишках. Не могу, — горячие слезы текут по щекам.

Пожалуйста, прекрати.

Судорожно ищу крупицы самообладания, но распадаюсь, расхожусь по швам, и если не уйду от него…

— Только в этот раз я не подчиняюсь этому слову, — говорит Эвандер, вытирая мои слезы. — Потому что когда Алексиос придет за мной — а он придет, — мне нужно, чтобы ты была неприкасаема. Чтобы принадлежала мне настолько полно, что даже другой Вечный не сможет это оспорить, — он напрягается, будто готовясь к удару. — Я импульсивен. Жесток. Эгоистичен до самого, блядь, мозга костей. Но я люблю тебя, хаотичная, безрассудная девчонка. Люблю, и потерять тебя — значит сломать меня. Так позволь мне поставить на тебя Метку.

И вот он — смертельный удар. Будто он взломал мои ребра и сжал сердце в кулаке.

Потому что это намного хуже, чем если бы он меня презирал.

— Метка — не любовь, — толкаю его в грудь. — Это право собственности.

Что-то сложное пробегает по лицу Эвандера. Всё обнаженное, жалкое желание выставлено напоказ.

— Слушай меня очень внимательно, невозможное создание. Я бы никогда не потребовал твоего подчинения или капитуляции…

Фыркаю, выгибая бровь.

— …за пределами взаимно приятных голых сценариев, — поправляется он. — Но я не об этом прошу. Предлагаю всего себя. Каждый искалеченный, недостойный кусок. Всё это — твое.

Он отступает, чтобы отстегнуть рубашку между крыльев, и сбрасывает одежду. Его кожа сияет в свете, мускулы перекатываются.

А затем — движением, которое крадет воздух из моих легких, — он опускается на колени.

Мое сердцебиение учащается.

— Что ты делаешь?

— Доказываю свою правоту. Ты хоть представляешь, что значит для Бога — встать на колени? Простереться ниц? Позволить кому-то коснуться крыльев?

Медленно он берет мою ладонь и направляет ее к своему крылу. Грудь сжимается, когда я скольжу пальцами по мягкой дуге, поражаясь тому, как перья перекладываются обратно. Столько чувств распирает грудь — они слишком велики, чтобы тело могло вместить их все.

Ресницы Эвандера смыкаются, по телу прокатывается дрожь. Слабый стон поднимается в горле, этот звук тянет за что-то в моем животе.

— Самый глубокий жест покорности, который мы можем предложить, — хрипло произносит он, пока я поглаживаю перья. — Обнажить крылья — как открыть горло. Отдать всё, что есть, тому единственному человеку в обоих мирах, кого считаем достойным. Никто никогда не касался моих крыльев прежде, Девалиант. Только ты.

Маленькая, потайная часть меня дает трещину. Та часть, что всё еще хранит невозможные мечты. Она заполняет вены светом, безрассудным желанием взять то, что он предлагает.

Так и делаю. Продолжаю проходиться пальцами сквозь кроющие перья. Эвандер запрокидывает голову со стоном, крылья становятся расслабленными и податливыми, пока я исследую.

— Это привилегия, предназначенная только для Избранных, — его слова обнажены. — Тех, кого приглашаем разделить связь души. Взаимную, постоянную Метку. Такую, какой ни один человек не разделял с богом на моей памяти.

Медленно, так медленно Эвандер извлекает клинок из сапога и вкладывает рукоять мне в ладонь. Металл теплый от его кожи, а перекрестье инкрустировано гравировкой — волк с оскаленными в рыке зубами, увитый пламенем. Его знак.

— Ты заслуживаешь выбора, — он кладет свою ладонь поверх моей и мягко сгибает пальцы вокруг кинжала. — Перед тобой два пути, и я прошу выбрать. Вырежи свою метку на моей коже. Верни себе каждую крупицу воли, украденную у тебя, и возьми меня взамен. Будь моей равной и иди со мной бок о бок всю вечность, — он выпускает вздох и собирается с духом. — Или отсеки меня прямо здесь, прямо сейчас, и я клянусь тебе, что никогда больше не обременю тебя моими неудобными чувствами. Достаточно будет одного слова, и это будет последнее, что произойдет между нами.

Я смотрю на него сверху вниз — на этого Бога, коленопреклоненного в мольбе передо мной. Предлагающего крылья моим прикосновениям после всего, что он рассказал у древа скорби. Предлагающего вечность.

Его глаза встречают мои, и он шепчет:

— Можно мне быть твоим?

Это чересчур. Мысли запутываются в водовороте из «хочу» и «нельзя» и «пожалуйста, пожалуйста, позволь мне получить это. Позволь сохранить его».

Всегда думала о богах как о мраморе. Неизменных и неуязвимых, с сердцами, закрытыми для всего, кроме завоевания и подчинения тех, кто мал и слаб. Но Эвандер не требует, чтобы я усмирила себя, приняв какую-то удобную форму, чтобы все мои неловкие куски были отшлифованы и подогнаны. Он встречает дикую тварь за моими ребрами своим собственным оскалом и называет это прелестным. Называет всё это правильным.

— Ты думаешь очень громко, — голос Эвандера наполнен тихой, тихой тоской. — Поговори со мной, врагиня.

Медленно опускаюсь на землю. Пока мы не оказываемся стоящими на коленях лицом к лицу, достаточно близко, чтобы обмениваться дыханием.

— Расскажи, что происходит в твоей голове, — говорит он, на этот раз тише. Почти робко, словно готовится к удару. Закаляя себя против отказа.

— Думаю, — ты, должно быть, спятил, — говорю я. Ладонь сжимается на рукояти его клинка. — Потому что мне нужно, чтобы ты был совершенно уверен, что хочешь привязать меня к себе на вечность.

Что-то вспыхивает в его чертах — нетерпение, голод и отчаяние.

— Бриони…

— Дай мне закончить. Пожалуйста, — заставляю себя выдержать его взгляд. Позволить увидеть всю тоску. Всю боль. — Я должна дать тебе шанс передумать. Потому что обратного пути не будет, и не думаю, что пережила бы это, если бы почувствовала твое сожаление через связь души. Знать, что стала худшей ошибкой, которую ты когда-либо совершал. Ничего не знаю о соединении души с богами, но я не такая, как ты. Всего лишь…

— Человек. Я знаю. Мне плевать.

— Никогда не смогу летать с тобой, Волк.

— Тогда падай со мной, — выражение его лица смягчается. — Я тоже ничего не знаю о такой связи, но, если она хоть сколько-то похожа на связь двух богов, ты разделишь мой срок жизни. Этого достаточно.

Часто моргаю, борясь с внезапным жжением в глазах.

— Пожалуйста, будь уверен.

С его губ срывается низкий звук. Затем рот накрывает мой — мягко и обжигающе одновременно. Его поцелуй — как прошептанное признание. Обет, выдохнутый в мою кожу, когда он прижимается своим лбом к моему.

— Никогда не был ни в чем так уверен за всё мое очень долгое существование, — его большие пальцы гладят мои скулы, ловя слезы, что срываются с глаз. — Во мне нет части, которая не жаждет тебя, нет части, которая уже не является безнадежно, глупо твоей. Мысль о прикосновении к кому-то, кроме тебя, заставляет хотеть разорвать мир на части. Ты для меня — всё, врагиня. Всегда только ты.

Сглатываю внезапно образовавшийся от эмоций ком в горле.

— Но у меня нет божественного знака. Я не…

— Тогда оставь любой знак, какой захочешь. Врежь его в мою плоть, вырежь на костях — мне, блядь, плевать. Просто сделай меня своим так же, как я хочу сделать тебя моей.