Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 15

— Вот так, — его голова запрокидывается. — Дай мне прочувствовать это. Дай захлебнуться твоей яростью.

Часть меня вопит, просит остановиться. Это неправильно. Безумие. Но эту часть заглушает рев крови в ушах, дикая радость, карабкающаяся по горлу.

С рыком бросаюсь вперед и оседлываю его бедра, проводя такую же линию поперек груди. Он кряхтит от удара. Ладони смыкаются на моих бедрах, удерживая, пока я вырезаю свою муку на нем. Мой беспомощный гнев на каждую несправедливость, когда-либо причиненную во имя жертвы.

Это власть и порочность. Святотатство. Это тело — храм, и я оскверняю его жадными руками. Насилую. Забираю. Заявляю на него права. Нечестивое соитие в стали вместо плоти, черная месса, звучащая на языке обоюдной жестокости. Рукоять становится скользкой в моей хватке, дыхание сбивается, но я не останавливаюсь. Не могу.

Зубы ноют от потребности кусать. Раздирать, рвать и метить так, чтобы бессмертная плоть не исцелилась. Взять всю эту чудовищную грацию и красоту и обратить в руины, потому что с каждым взмахом и толчком погружающегося клинка всё внутри меня затихает. Воспоминания и задушенные крики. Проглоченная скорбь и насилие, боль за все те разы, когда мне говорили, что принцессы не смеют говорить «нет», не смеют злиться, не смеют сопротивляться. Мы просто ложимся и терпим.

— Еще, — произносит он. — Сильнее.

Я так долго прятала этот голод. Потребность ударить, причинить боль. Вспыхивают образы. Алтарь. Нож. Пустота. Пробуждение к онемению реальности жизни, которая на самом деле и не жизнь вовсе. Меня тошнит от необходимости быть той, что ломается, — женщиной, что взбирается на каменную плиту и послушно умирает каждые две недели.

И кажется, Волк видит это. Видит насквозь гниющую основу меня, те части, что алтарный нож продолжает откалывать с каждой смертью. Жгучий взгляд Волка ни на миг не отрывается от меня. Он пожирает, запоминая оскалы и быстрые, неровные вздохи. Он смотрит на меня, словно это экстаз, откровение. Словно хочет заползти в самую дикость меня и упиваться разрушением. Лоск королевской крови Девалиантов содран, обнажая дикого зверя, носящего мою кожу.

Вгоняю нож ему в бок. Сталь пронзает плоть и мускулы, пока не царапает кость. Волк стонет, но не двигается, сжимая бедра до синяков. Позволяет мне брать и брать, и брать. А я так ненасытна. Словно могла бы сожрать весь гребаный мир и всё равно желать большего.

Должно быть, он чувствует это — плоскую неудовлетворенность, исказившую мой рот. Горе. Мужчина тянется вверх и берет мое лицо в ладони, проводя большими пальцами по щекам, ловя слезы, что проливаются вниз. Беззвучно всхлипываю, наблюдая, как его раны затягиваются обратно. Кожа сияет всей этой божественной силой Вечного, и каждый след, каждая причиненная боль исчезают. Потому что даже это жестокое торжество — мимолетное господство над богом — такая же пустышка, как алтарный обряд.

Я всё еще просто жертва. Всё еще прикована к алтарю.

И он по-прежнему тот, кому предстоит меня убить.

— Этого недостаточно, верно? — спрашивает он, тихо и чересчур понимающе. — Столько ярости, а ты всё равно сойдешь в могилу голодной.

Для него это шутка. Обязательство. Он улетит, вымоет руки, вернется к своей жизни в Сциллари и отпразднует сдержанное обещание и смерть Девалиант. Ему никогда не понять, каково это — быть бессильной.

— Хочешь знать, что я в тебе презираю? — спрашиваю. — Ты неприкасаем так, как я никогда не буду. Могущественный. Бессмертный, — наклоняюсь, пока наши носы не соприкасаются. — И ты растрачиваешь всё это на такое бессмысленное дерьмо. Жалкий.

Желвак дергается на его челюсти. Затем он подается вперед и касается своими губами моих. Это не поцелуй — не совсем. Просто соприкосновение губ, холодной и формальное. Словно он насмехается надо мной.

От этого хочется укусить его.

— Покажи мне, — бормочет он в мои губы. — Покажи, как сильно ты меня ненавидишь. Дай попробовать это на вкус.

Да пошел ты.

С рычанием я впиваюсь зубами в его нижнюю губу, пока не чувствую вкус меди. Мы дышим друг в друга, разделяя дыхание и кровь. Его пальцы путаются в моих волосах.

Выражение лица Волка становится почти нежным, когда он выдергивает кинжал из своего бока и наставляет острие над моим громыхающим сердцем.

— Дай увидеть всю эту ненависть на твоем лице, пока умираешь. Какие-нибудь последние слова? Непременно вырежу их на твоем надгробном камне.

Я подаюсь навстречу лезвию, даруя ему зрительный контакт, о котором он просил.

— «Здесь покоится Бриони Девалиант», — глумлюсь я. — «Глупая женщина, что всё равно совершила последнее подношение против воли Вечного, когда должна была плюнуть ему в лицо».

Он моргает.

— Ты сделала что?

— Вонзила нож в собственную грудь на территории храма. Решила попробовать отменить его решение. Очевидно, не сработало.

И тут, к моему шоку, Волк смеется.

— Это либо самый храбрый, либо самый глупый поступок, что я когда-либо слышал, — он возвращает кинжал в ножны меж крыльев. — Но не могу не признать, когда смертный находит лазейку на лазейку божества — это красиво. Пожалуй, не стану тебя винить, учитывая обстоятельства. Но теперь ты не клятвопреступница.

Это не обнадеживает. Волк Астерии — не тот, кто просто уходит с казни из-за формальности.

— Мне не нравится, что тебя это забавляет.

— И не должно. Это значит, что я смогу играть с тобой дольше. Ты проделала завидную работу, удерживая мой интерес этим вечером, — его ладони обвиваются вокруг моей талии, подтягивая ближе. Магия обжигает кожу волной жара. — Вот что ты сделаешь. Хочу, чтобы ты пошла и отмылась от крови. Когда выйдешь, эти простыни будут чисты, а комната пуста. Ты положишь голову на подушку и заставишь себя поверить, что всё это между нами было не более чем смутным сном до тех пор, пока я не наведаюсь снова, чтобы поиграть с тобой.

Снова. Он безумен?

Приказ вибрирует в черепе, растекается по конечностям и принуждает подчиниться. Я борюсь с гипнотической властью его силы, ее неумолимой тягой.

— Но если я не клятвопреступница, — выдыхаю в ответ, — тогда я Неотмеченная. Законная добыча, которую можно убить прямо сейчас без последствий. Ты что, всерьез рискуешь гневом своего короля и даруешь мне отсрочку казни, потому что тебе скучно?

Волк долго смотрит на меня, его лоб пересекает складка замешательства. Словно он сам не понимает, почему принимает это решение.

— Мне не всегда нравится слушаться короля, когда он слишком сильно дергает за поводок. Это не дает ему расслабляться. Напоминает, кто я, — его взгляд падает на мои губы. — И, к тому же, хочу снова почувствовать вкус твоей ярости. Когда-нибудь, если тебе очень повезет, может, позволю отведать моей.

Затем его магия обрушивается на меня приливной волной света.

И мир погружается во тьму.

Дверь спальни резко распахивается.

Меня пронзает дрожь, когда в комнату врывается Теодора — медные кудри взъерошены, под глазами темные круги. Она направляется к гардеробу и принимается выдвигать ящики один за другим.

— Вставай, Бри. Нужно одеть тебя. Я всю ночь на ногах, пыталась угрозами и подкупом заставить кого-нибудь во дворце отвезти нас в храм без ведома дяди, — она вытаскивает ворох одежды. — Это место кишит бесхребетными идиотами.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Тео, что…

— После вчерашнего я не доверяю Идрису твою безопасность, — она швыряет охапку ткани на мой матрас и тут же поворачивается, чтобы рыться в следующем ящике. — Припугну Главного Оракула, чтобы та связалась с Алексиосом, и сама вступлю с ним в переговоры.

Меня пробирает озноб, когда перекидываю ноги через край кровати и… Постойте. Другая ночная рубашка. Серый шелк, мелкий узор из завитков. Когда я это надела?

Сон возвращается вспышками — янтарные глаза, горячая кожа под моими ладонями, губы у самого уха.