Ладья отходит на рассвете (СИ) - Волков Тим - Страница 19

— Доступ имел любой, кто умеет открывать незапертую дверь, — вздохнул Буров. — Значит, начинаем осторожненько выяснять, с кем адъютант разговаривал в последние дни. О чём. Кому жаловался на астму. Кому показывал пузырёк.

— И заодно, — добавил Иван Павлович, — подумаем, кому выгодна смерть Симмонса. Не только из-за карточного долга.

— Кому выгодна? — переспросил Буров.

Иван Павлович пожал плечами. Ответа он не знал. Пока не знал.

По прежнему висел туман. Иван Павлович спустился в столовую первого-второго класса уже к концу завтрака. Народу было немного — карантин давал о себе знать. Пассажиры предпочитали отсиживаться по каютам, выходили только по необходимости. В зале царила та особенная, тягучая тишина, какая бывает на корабле, когда машина не работает и только редкие шаги да приглушённые голоса нарушают безмолвие.

Лена сидела за угловым столиком одна, перед ней стыла недопитая чашка чая и нетронутый кусок хлеба с маслом. Девушка смотрела в окно — на туман, мутную воду, да на низкое серое небо. Рыжие волосы её сегодня были стянуты в простой узел на затылке, под глазами залегли синие тени. Доктор заметил, что она даже не причесалась как следует — несколько прядей выбились из причёски и падали на щёки.

— Свободно? — спросил Иван Павлович, останавливаясь у стола.

Лена вздрогнула, обернулась. Увидела доктора — и лицо её чуть просветлело.

— А, Иван Павлович… Садитесь, конечно. Я уже завтракать заканчиваю, но вы не стесняйтесь.

— А вы почти и не начинали, — заметил он, усаживаясь напротив. — Хлеб не тронут, чай холодный. Нет аппетита?

Девушка виновато улыбнулась, отодвинула чашку.

— Верно, аппетита нет совсем. Всё думаю… о Джеффе.

— Понимаю.

— Вы знаете, — Лена понизила голос, — я всё никак не могу поверить. Вот он ходил по палубе, улыбался, фотографировал, говорил со мной по-английски, путал слова… А теперь его нет. И никто толком не объяснил, что случилось. Инфаркт, говорят. Но…

— Но? — мягко спросил Иван Павлович, подзывая стюарда.

— Но я не верю, — твёрдо сказала Лена. — Не верю, и всё. Не знаю… Может, я ошибаюсь. Но на душе кошки скребут.

Стюард подошёл, принял заказ: овсяную кашу, чай, бутерброд с сыром. Иван Павлович смотрел на девушку, размышляя, сколько можно ей сказать. С одной стороны — ей, как журналистке, не стоило знать про яд и убийство, чтобы ненароком не выболтала. С другой — она была свидетельницей последних дней Симмонса, могла что-то видеть, слышать, о чём даже не догадывается рассказать.

— Леночка, — осторожно начал он, — а вы в тот вечер, когда Джефф… когда он умер, — поправился доктор, — вы были в бильярдной?

— Я рано ушла к себе. Устала очень. Джефф говорил, что его пригласили поиграть с военными. Он очень гордился, что выигрывает. Смеялся, говорил, что русские офицеры азартные, но не очень удачливые. Впрочем, если бы не замена каюты, то и игры никакой не было.

— Постойте, что? — насторожился Иван Павлович. — Какая замена каюты? О чем вы?

— Да говорю, что если бы Джефф не попросил поменять ему каюту, то не встретил бы этих военных, с кем сел играть. Они попались ему в коридоре, познакомились. Они помогли перенести ему вещи. Так и сошлись — у кого-то из военных карты игральные из кармана выпали. Начали говорить…

— Лена, постойте, — мягко перебил ее доктор. — А почему Джефф поменял каюту?

— Ну, я не знаю точно. У него кажется, двухместная была, с каким-то соседом. А Джефф сказал, что не хочет никого стеснять, да и сам привык один. А может неприятен сам сосед был. Тут ведь сами знаете, как бывает, подселят с каким-нибудь бузотером и слушай его пьяные вопли всю поездку. Вот и попросил сменить. И ему пошли навстречу, потому что он иностранец, приглашённый специалист.

— Лена, а с кем его поселили изначально? Он не говорил?

— Говорил, но я не запомнила фамилию. — Девушка наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Какая-то русская фамилия… Что-то на «К», кажется. Или на «П». А что? Разве это важно?

— Возможно, пустяк, — сказал доктор. — А вы не помните, при вас он менял каюту? Или рассказал уже потом?

— Потом. Когда мы завтракали на следующий день после посадки. Он сказал, что они с капитаном договорились, и его переселили. Ну, в ту самую, в которой он… — Лена запнулась, не договорив.

Иван Павлович почти не слушал. Мысли его забегали, лихорадочно перебирая варианты. Американец поменял каюту. Не хотел жить с кем-то одним. Отказался от соседа. Какого соседа? Кто должен был жить с ним в двухместной каюте? Может быть, его убийца?

— Иван Павлович, — Лена посмотрела на него с тревогой, — у вас лицо странное. Я что-то не то сказала?

— Всё то, Леночка, — ответил он, заставив себя улыбнуться. — Всё то. Просто врач должен знать, в каких условиях жили его пациенты. Гигиена, понимаете… Вдруг в той первой каюте была сырость или плесень. Могло повлиять на сердце.

— А-а, — протянула девушка, явно не удовлетворившись объяснением, но спорить не стала.

Иван Павлович поднялся.

— Вы доедайте, Лена. А мне пора.

Он почти выбежал из столовой.

Капитана Бурова он нашёл на мостике. Тот стоял у окна, глядел в туман, дымил самокруткой. Увидев запыхавшегося доктора, удивлённо поднял бровь.

— Иван Павлович? Что-то стряслось? Опять больные?

— Хуже, Степан Лукич, — выдохнул доктор, оглядываясь — нет ли лишних ушей. — Я сейчас говорил с Леной. Она обронила одну фразу.

— Какую?

— Американец поменял каюту. Сразу после посадки.

Буров нахмурился.

— Поменял? На какую?

— С двухместной на одноместную. Ту самую, в которой его нашли мёртвым. А до того его хотели поселить с кем-то другим.

Капитан крякнул, почесал затылок под фуражкой.

— Ну, бывает. Пассажиры иногда просят поменять. По капризу, по здоровью, по разным причинам. Американцу, может, не хотелось с кем-то делить каюту. Особенно с незнакомцем. Я б тоже, на его месте, попросил. Порой такие стервецы попадаются.

— И вы не знаете, с кем его хотели поселить?

— Должен бы знать, но сейчас и не вспомню. — Буров потёр лоб. — Посадкой занимался старпом. Это Мещеряков распределял пассажиров по каютам. Спросим у него — он должен помнить. Или в судовых документах посмотрим, там всё записано.

— Но почему американец не захотел ехать именно с этим человеком? — начал вслух рассуждать доктор, когда они пошли к Мещерякову. — Может, он его знал? Или чувствовал опасность?

— А может, просто не хотел никого стеснять, как Лена сказала, — пожал плечами Буров. — Вы, Иван Павлович, не горячитесь. Поменял каюту — не значит, что ему грозила смерть.

— Но теперь у нас появляется новый подозреваемый, — твёрдо сказал доктор. — Тот, с кем Симмонс отказался жить. У него могла быть обида. Или — если он замышлял убийство с самого начала — ему пришлось менять план, когда американец переехал. Но он всё равно его осуществил.

Капитан докурил, затушил окурок.

— Логика в этом есть, — признал он. — Пойдёмте к Мещерякову. Спросим, с кем должен был жить американец.

Они вышли с мостика и направились к каюте старшего помощника.

— Иван Павлович, — вдруг сказал Буров, шагая по коридору, — а ведь если окажется, что тот, потенциальный сосед американца, — наш адъютант Праскухин? Тогда что?

— Тогда версия, что Праскухин убил из-за карточного долга, получает новое, гораздо более сильное подтверждение, — ответил доктор. — Он должен был жить с американцем в одной каюте. Но Симмонс попросил переселить. Праскухин остался один и обиделся. Потом — проигрыш в карты, вспышка гнева. А у него уже была с собой красавка — от астмы. Зачем покупать яд, когда он уже есть под рукой?

— И тогда убийство становится делом случая, — заметил капитан. — Не спланированным, а случайным. Вспылил, подсыпал… Или подсыпал, а потом, когда американец умер, испугался и избавился от пузырька.

— Всё может быть, — кивнул Иван Павлович, ускоряя шаг. — Поэтому нам нужно знать: кто тот человек, которого американец отверг?