Ладья отходит на рассвете (СИ) - Волков Тим - Страница 18

Праскухин не стал ничего предлагать, не пригласил садиться. Сразу прошёл к койке, нагнулся и выдвинул из-под неё небольшой деревянный чемодан, обтянутый потрёпанной кожей. Щёлкнул замками, поднял крышку.

В чемодане лежало небогатое военное имущество: смена белья, носки, бритвенный прибор, мыло, несколько писем в конвертах, кошелёк. Адъютант принялся перебирать вещи — спокойно, без спешки.

— Сейчас, — пробормотал он. — Здесь где-то был… Тетка у меня, конечно, умеет в это дело. Однажды Чарского вылечила. Вы что, Чарского не знаете? Ну певец такой, известный. Про ямщика поет еще. Он проездом был в нашем городе. У него горло заболело, что даже петь невозможно было — квасу холодного перепил. Его сразу к моей тетке. Она пару капель того, пару капель сего — и вылечила! Он ей два пригласительных за это дал. Я с теткой ходил. Так пел — люстра дрожала! Так, сейчас найду пузырек этот…

Он вынул бельё, переложил письма, заглянул под бритву. Нахмурился.

— Тут же был… сейчас… закатился наверное…

Нахмурился еще сильней.

— Погодите…

Перерыл всё заново. Теперь уже быстрее, нервнее.

— Не может быть…

Праскухин встал на колени, вытащил чемодан полностью, вытряхнул содержимое на койку. Потряс пустой чемодан, заглянул под кровать, пошарил рукой.

Иван Павлович и Буров молчали.

— Нет, — сказал адъютант. Голос его сел. — Нет пузырька.

— Куда же он мог деться? — как можно спокойнее поинтересовался доктор.

— Не знаю! — Праскухин резко выпрямился, ударился головой о верхнюю полку, но, кажется, даже не заметил боли. — Был здесь! Точно был! Я перед отъездом сам клал. Вот сюда, в угол, между рубашками.

— Может, вы его переложили? — предположил Буров. — Или в другом месте оставили?

— Не перекладывал! — адъютант заметался по каюте, заглянул в тумбочку, под подушку, на полку над койкой. — Других мест у меня нет! Всё здесь!

Бледный, вспотевший, он остановился посреди каюты, тяжело дыша.

— Украли, — прохрипел он. — Украли пузырёк.

— Кто мог украсть? — мягко спросил Иван Павлович.

— Откуда я знаю⁈ — рявкнул Праскухин, почти выкрикнул. В голосе его слышалась растерянность, смешанная со страхом. — Я каюту никогда не запираю, когда на палубу выхожу. Мало ли кто зайти мог…

— Не запирали⁈ — удивился капитан.

— Ну да! — адъютант безнадёжно махнул рукой. — То есть… обычно запираю. Но иногда, на минуту, если в уборную… ну, мог и оставить открытой. Не думал я, что здесь шастают всякие!

Он опустился на койку.

— Как же я теперь, без лекарства то?

Буров переглянулся с доктором. Тот едва заметно покачал головой — мол, не сейчас.

— Не переживайте, что-нибудь придумаем, — ответил Иван Павлович. — Думаю, в аптечке сможем найти эфедрин. Без лекарств вы не останетесь.

— Что ж, Павел Сергеевич, — сказал капитан, — дело неприятное. Заявление писать будете?

— Какое заявление? — адъютант поднял голову. Глаза его лихорадочно блестели.

— О пропаже. Чтобы я знал и мог найти.

Праскухин помолчал, потом вдруг встал, оправил гимнастерку.

— Нет, — немного подумав, сказал он. — Никакого заявления. Пузырёк с травяной настойкой — невелика ценность, чтобы я заявления еще какие-то писал. Меня же мои товарищи засмеют. Ничего, как-нибудь перебьюсь.

— Но вы же говорили… — заметил Иван Павлович.

— Перебьюсь. До Нижнего недолго.

Праскухин подошёл к двери, открыл её, давая понять, что разговор окончен.

— Простите, товарищ доктор, что не смог вам помочь. С пассажиром вашим… что ж, пусть лечится тем, что есть.

Иван Павлович кивнул. Буров вышел первым, доктор — следом.

Они отошли подальше от каюты Праскухина, завернули за угол, где никого не было. Капитан остановился, привалившись плечом к переборке, и достал кисет с махоркой. Пальцы его слегка подрагивали — то ли от холода, то ли от напряжения.

— Ну, Иван Павлович, — сказал он, не глядя на доктора, сворачивая самокрутку. — Что скажете?

— Скажу, что тут что-то не так, — ответил Иван Павлович, понизив голос. — Слишком всё… топорно, что ли. Или наоборот — слишком хитро. Не пойму.

Буров чиркнул спичкой, раскурил, выпустил клуб дыма в низкий потолок коридора.

— Толкуй, — кивнул он.

— Смотрите, — Иван Павлович загнул палец. — У адъютанта есть белладонна. То самое растение, которым отравили Симмонса. Это раз. Два — у него есть мотив: проигрыш, оскорблённое самолюбие, горячая голова.

— И три, — добавил капитан, — вечером он выходил курить в тамбур. Примерно в то время, когда американец пошёл спать.

— И при всём при этом, — доктор сжал ручку саквояжа, — этот самый адъютант сам, без нашего нажима, говорит нам, что у него есть настойка красавки. По собственной воле. Не прячет, не отнекивается. А потом — что самое удивительное — соглашается еще и показать пузырёк. Приводит нас в свою каюту. Открывает чемодан у нас на глазах. И делает вид, что удивлён пропаже.

— Не делает вид, — покачал головой Буров. — Он и вправду удивился. Я таких лиц видал на своём веку — когда человек находит пустое место там, где точно что-то лежало. Это настоящая растерянность.

— Вот именно, Степан Лукич, — Иван Павлович оживился. — А зачем убийце, если это он, притворяться, что пузырёк пропал? Зачем ему вообще было соглашаться на этот разговор? Мог ведь сказать — нет, не покажу, у меня секретная настойка, семейный рецепт, не для чужих глаз. И всё. Мы бы ничего не доказали.

— Согласен, странно, — выдохнул клубы дыма капитан.

— А он повёл нас смотреть. Искренне повёл. И искренне удивился, когда не нашёл.

Буров докурил, затушил окурок о каблук, сунул в карман — не бросать же на палубу.

— Выходит, — сказал он задумчиво, — адъютант не убивал?

— Выходит, — кивнул Иван Павлович. — Но отрава была у него. А убил кто-то другой. Тот, кто знал, что у Праскухина есть белладонна.

— И этот другой, — капитан погладил седую бороду, — украл пузырёк до того, как мы пришли. Или до того, как Праскухин хватился.

— Или даже до убийства, — заметил доктор. — Украл заранее, готовясь. А потом подсыпал яд американцу.

— И теперь пузырька нет. Ни у адъютанта, ни у настоящего убийцы — наверняка избавился. Выбросил за борт.

— Или спрятал в другом месте, — не согласился Иван Павлович. — На пароходе много укромных уголков. Трюм, машинное отделение, кладовые…

— А кто знал про настойку Праскухина? — спросил Буров, возвращаясь к главному. — Кто мог знать, что у адъютанта есть красавка?

— Это и предстоит выяснить, — ответил Иван Павлович снова загнул палец.

— Комдив? — начал вслух рассуждать Буров. — Комиссар Ратников? Ещё кто-то из военных, может, их сопровождающих?

— Пассажиры, с кем он пил чай или играл в карты, — добавил Иван Павлович. — Тот же Ефим Якименко, например. Или Лена — она со многими болтает.

— Лена⁈ — хмыкнул капитан. — Да, она английский знает, с американцем общалась. Но чтобы Лена и убийца?

Капитан рассмеялся.

— Коноплёв еще этот, чернявый, который дрался. Он тоже с адъютантом вроде бы разговаривал, я видел.

— И Трегубович, станочник, — припомнил Буров. — Тот, который за Лену заступился. И Лобзиков с Ермолиным, хоть они сейчас под арестом.

— Да кто угодно, — вздохнул Иван Павлович. — Список слишком большой.

— Но кто-то один, — твёрдо сказал капитан, — знал. И воспользовался. Украл белладонну, отравил американца, а потом подставил адъютанта, чтобы тот виноватым казался. Умный он, видать, гад. И хладнокровный. Отраву подмешать, труп оставить — и ни следа, если бы вы во рту у американца эту ягоду не нашли.

— Нашел, — подтвердил Иван Павлович. — Значит, не такой уж он умный. Или торопился. Или не знал, что мы будем так тщательно осматривать.

— Или не ожидал, что на пароходе окажется такой дотошный доктор, — капитан посмотрел на Ивана Павловича с уважением.

— Профессия такая, — отмахнулся тот. — Степан Лукич, нужно составить список всех, кто общался с Праскухиным достаточно близко, чтобы знать про его настойку. И кто имел доступ к его каюте, пока он был на палубе или в бильярдной.