Ладья отходит на рассвете (СИ) - Волков Тим - Страница 14

Шагов доктор не услышал, так был погружен в думы.

— Доктор, — голос внезапной гостьи был визгливый, срывающийся на высокие ноты. — Доктор, я к вам! Иван Павлович кажется?

Он обернулся. Перед ним стояла Анастасия Ивановна Ермолина, супруга того самого председателя профсоюза, которого сегодня капитан посадил под арест. Болонка Ермолиной, маленькое, нервное существо, семенила рядом на коротких лапках, то и дело принюхиваясь к палубным доскам.

Ермолина стояла перед ним — дородная, в тёмном пальто, накинутом на плечи поверх вечернего платья, в шляпке с вуалью, которая придавала ей сходство с дореволюционной купчихой. Лицо раскраснелось — то ли от быстрой ходьбы, то ли от гнева.

— Здравствуйте, Анастасия Ивановна, — устало сказал Иван Павлович. — Что-то случилось?

— А вы ещё спрашиваете⁈ — Она поднесла к глазам кружевной платочек, хотя по лицу не было видно ни слезинки. — Моего мужа арестовали! Арестовали, как какого-то… как последнего бандита! Это произвол, доктор! Произвол и беззаконие!

Болонка, почувствовав настроение хозяйки, залилась тонким, надрывным лаем.

— Тише, Зося, тише, — Ермолина нагнулась, погладила собачку по головке. — Доктор, вы должны понимать — мы люди не бедные, не какие-нибудь… у нас связи в Нижнем Новгороде, в Москве даже! Мы будем жаловаться! Будем! В прокуратуру! В партийные органы! Самому Семашко!

— Жалуйтесь, — равнодушно ответил Иван Павлович. — Ваш муж подписал петицию с призывами к бунту на корабле. Это нарушение дисциплины. Капитан поступил по закону.

— По закону⁈ — Анастасия Ивановна вдруг перестала притворно всхлипывать, голос её стал твёрже, злее. — А где был закон, когда убили американца? Где был закон, доктор?

Иван Павлович насторожился.

— Что вы имеете в виду, Анастасия Ивановна? С чего вы решили, что американца убили?

— То и имею. — Она подошла ближе, понизила голос. — Не инфаркт это был. Не сердце. Я женщина простая, но не глупая. Американец бегал по палубе, здоровый был, сильный. А наутро — мёртв. Вы мне, доктор, сказки не рассказывайте. Я все вижу. Я женщина наблюдательная.

— И все же, — осторожно произнес Иван Павлович. — С чего такие умозаключения?

— В тот вечер, когда он умер, — продолжала Ермолина, — американский инженер играл в карты. В бильярдной. С двумя военными.

— С какими военными?

— А вы не знаете? — Она усмехнулась, покачала головой. — Те самые, которые с комдивом. Один — комиссар, фамилия Ратников. Второй — адъютант, кажется, порученец. Молодой такой, чернявый, усики колечком. Я не запомнила фамилию. Но они всё время вместе.

— И что же?

— Играли. В покер, не иначе. Грешное это дело, не даром в писании говориться…

— Анастасия Ивановна, — перебил ее доктор. — Я прошу вас, по существу.

— Так я и говорю. Играли. А американец, видать, мастер был. Выиграл у этого адъютанта хорошую сумму. Тот побелел весь, губы закусил. Усиками своими зашевелил. Ну ей-богу, как насекомое стал. Потом поднялся из-за стола, бросил карты и говорит: «Так не пойдёт. Здесь нечестно играют». Так и сказал, представляете? Американец ему — спокойно так, по-английски, но мы поняли — мол, везёт, ничего не попишешь. А тот своё гнёт. И комдив его успокаивает, и комиссар, — Ермолина перевела дух. — Нет. Схватился за кобуру. Еле оттащили.

— Схватился за кобуру? — переспросил Иван Павлович. — Вы уверены?

— Своими глазами видела, — твёрдо сказала Ермолина. — Я оттуда за колонной смотрела, а они меня не видели. Он руку на кобуру положил, и глаза у него такие стали… красные, страшные. Я думала — стрелять будет. Молилась все время.

— И что дальше?

— А дальше комдив его вывел, увёл куда-то. Потом адъютант вернулся, сел с американцем доигрывать. Но тот уже не хотел. Встал, собрал деньги, поблагодарил и ушёл. А адъютант за ним вышел следом. Через несколько минут вернулся — злой, красный, как рак. Крикнул буфетчице: «Коньяку!» Выпил стакан, закурил и ушёл к себе. А утром американца нашли мёртвым.

А вот это уже становилось интересно. Вот тебе и мотив, все весьма просто. Для военного человека, да ещё при комдиве, проиграть иностранцу — обидно вдвойне. А если денег тех не было? Если занимал? Если отдавать нечем? Вот решил убить, чтобы деньги не отдавать. И отравил американца.

— Вы рассказывали кому-нибудь об этом? — спросил Иван Павлович.

— Никому, — Ермолина прижала болонку крепче.

— Это хорошо. Пока никому не говорите об этом.

— Да я и не собиралась. Я вообще не об этом с вами пришла говорить. Я про мужа своего…

— Анастасия Ивановна, давайте потом, — вновь перебил ее доктор. — Да и не ко мне это вообще, не я сажал под арест вашего мужа. Лучше к капитану подойдите.

Иван Павлович как можно скорее пошел прочь.

— А где же капитан? — крикнула ему в след Анастасия Ивановна.

— Он… он сейчас занят. Лучше завтра подойдите.

Иван Павлович не стал откладывать, помчался к Степану Лукичу прямо сейчас. Нужно было обсудить новую поступившую информацию, и немедленно.

Буров открыл сразу — не спал, сидел над картами, курил. Увидев доктора, провёл рукой по лицу, отгоняя усталость.

— Заходите, Иван Павлович. Что-то случилось? Опять кого-то отравили? Или кто-то подрался?

— Слава богу нет, но случилось, Степан Лукич. — Иван Павлович присел на диван, не дожидаясь приглашения. — Я только что говорил с Ермолиной. С Анастасией Ивановной.

— С женой бунтовщика? — капитан усмехнулся. — И о чём же вы говорили? Дай угадаю — просила за своего мужа?

— Не угадали. О смерти Симмонса. Она видела кое-что. В вечер его смерти. В бильярдной.

Буров отложил самокрутку, подался вперёд.

— Говорите.

Иван Павлович пересказал всё, слово в слово — про карты и про ссору. Про то, как адъютант вышел следом за американцем, как вернулся злой и требовал коньяку. Капитан слушал молча, не перебивая, только брови его всё больше хмурились.

— Чернявый, говоришь? — переспросил он, когда Иван Павлович закончил. — Адъютант комдива? Звать его — Праскухин, кажется. Или Прахин? Забыл. Молодой, горячий.

— Она не назвала фамилию, — ответил Иван Павлович. — Но описала точно.

— Видел я его. На мостик заходил, карты спрашивал. Держится гордо, как павлин. А за игрой не видел. Не в тех чинах, чтобы с ними в одном салоне сидеть. Но по лицу видно, что из горячих, которые чуть что — за нож хватаются. Но Иван Павлович, неужели вы не знаете, что в бабьи сплетни верить — себя не уважать, — капитан вздохнул, потёр переносицу. — Однако отметать нельзя. Всё может быть.

Он встал, прошёлся по каюте, заложив руки за спину.

— Версия, в общем, рабочая. Мотив — деньги. Честь офицерская. Проиграл иностранцу — позор. Сумма, видать, приличная. Только вот…

Буров остановился у иллюминатора, посмотрел на тёмную воду.

— Убить — это одно. А отравить? Белладонной? И чтобы никто ничего не понял? — Он обернулся. — Это не по-офицерски как-то, понимаете?

— Почему?

— Потому что среди военных принято иначе. Стреляться. Дуэли там, или поединки. Холодное оружие — шашки, штыки. На худой конец — драка. Но яд? Это… это по-бабьи как-то. Как в книжках, ей-богу. Офицер, который травит… Его свои же засмеют.

— А если он не мог стреляться? Если американец отказался бы от дуэли? Если побоялся или не счёл нужным? Цель то была другая — деньги.

— Все равно, как-то… сомнительно что ли…

Иван Павлович задумался. Буров говорил разумно. Офицерская честь — понятие сложное, но в одном оно едино для всех: открытое столкновение предпочтительнее скрытого удара. Тем более такого — тонкого, почти незаметного, требующего знаний и навыков, которых у строевого лейтенанта, скорее всего, нет.

— Но отметать нельзя, — повторил своё слово капитан. — Экзотика, редкость, но не невозможно. Всякое бывало. Я на той войне насмотрелся… Там и не такое творили.

— Значит, нужно с ними поговорить, — сказал Иван Павлович. — С комдивом, с комиссаром, с адъютантом. Осторожно, без обвинений. Просто понять, где они были, что делали, как отреагируют на вопросы.