Ладья отходит на рассвете (СИ) - Волков Тим - Страница 13

— Драка? — переспросил Буров. — Где? Кто? С кем?

— В третьем классе, у камбуза. Там эти… товарищи из Спасска. С рыбинскими. Слово за слово — и пошло.

— Кто зачинщик?

— Да кто ж его разберёт? — Боцман пожал плечами. — Говорят, из-за девки. Из-за этой… журналистки, Ленки.

Ланской усмехнулся в усы, покосился на Петрова.

— Кто именно знаешь? — не унимался с расспросом Буров.

— Да те же, товарищ капитан. Коноплёв этот, чернявый, — боцман вытер лоб рукавом. — И Трегубович, станочник. Вот этот, из Спасска. Ефим Молодцов, кажись? Нет, Якименко. И ещё двое — из рыбинских, которые с ними кочегарили.

— Якименко? — нахмурился Иван Павлович. — Ефим? Сознательный парень. Не ожидал от него такого.

— Ага, сознательный, — кивнул капитан. — Но если из-за девки, всякий с ума сойдёт. Ладно. Пойдём, разберёмся.

— Я с вами, — Петров поднялся. — Вдруг раненые.

Буров кивнул, на ходу одёргивая китель.

Боцман вывел их по узкому коридору, потом вниз по трапу, потом по главной палубе к корме, где находился третий класс. Сейчас это место напоминало поле боя.

У камбузной двери стояли люди — матросы, кочегары, несколько пассажиров из второго класса, прибежавших на шум. В центре, окружённые полукольцом зевак, двое.

Первый — чернявый, с цыганской внешностью, в рваной кожаной куртке, с разбитой губой и кровоподтёком под глазом. Коноплёв. Второй — светловолосый, коренастый, в серой толстовке, с широкими плечами грузчика. Трегубович. Чуть поодаль, тяжело дыша, стоял Якименко.

Их держали матросы.

— А ну разошлись! — рявкнул боцман, проталкиваясь сквозь толпу.

Народ расступился. Буров шагнул в центр, обвёл драчунов тяжёлым взглядом.

— Ну, — сказал он негромко, но так, что все услышали. — Кто мне объяснит, что здесь происходит?

— Он первый начал! — выкрикнул Коноплёв, вытирая разбитую губу. — Пришёл, увидел, что мы с Леной разговариваем, и полез.

— Врёшь! — Трегубович рванулся вперёд, но матросы удержали. — Я подошёл по-соседски. А он руку на неё положил. Она отшатнулась, я и заступился.

— Никто ни на кого руку не клал! — Коноплёв сплюнул кровь на палубу. — Она сама ко мне подошла. Спросить хотела…

— О чём спросить? — прорычал Буров. — И где вообще виновница?

Из толпы вышла Лена — растрёпанная, с красными щеками, в своей неизменной телогрейке, накинутой поверх платья. Глаза её горели.

— Я хотела спросить у него, почему он вчера так странно смотрел на меня у дверей Джеффа. А он…

— Что — он? — Буров посмотрел на Коноплёва.

— Ничего я! — чернявый дёрнул плечом. — Смотрел — и всё. Не запрещено, что ли?

— Смотрел! — Лена топнула ногой. — Высматривал что-то! И спрашивал: где был Джефф, что делал, с кем говорил. Я ему ответила, что не знаю. А он…

— А я поверил, — усмехнулся Коноплёв. — Как же.

Иван Павлович и Буров насторожились. Выспрашивал? Интересно…

— Так, — Буров подошёл к нему почти вплотную. — Ты, товарищ, что же, интересовался американцем? А зачем он тебе?

— Всякий интересовался, — Коноплёв отвёл взгляд. — Он же иностранец. Вдруг шпион?

— Шпион? — переспросил капитан. — Который приехал нам помогать? Которого мы сами пригласили?

— А я почём знаю? Я не из приглашающих.

Буров отошёл, посмотрел на Трегубовича.

— А ты чего полез?

— Заступился за девушку, — Трегубович разжал кулаки, тяжело выдохнул. — Увидел, что она боится, что отшатнулась. Подошёл. А этот сразу в морду.

— Понятно. — Капитан повернулся к Якименко. — Ты, Ефим, тоже дрался?

— Не-а. — Ефим мотнул головой. — Разнимал. Даже ремень порвал. Отхватил еще ни за что!

Буров посмотрел на него, потом на остальных.

— В общем, так, — сказал он. — Коноплёв и Трегубович — в курилку. Под арест до выяснения. Якименко — свободен. Остальные — по каютам. Ещё одна драка… Гальюны будете драить! Поняли?

— Поняли, — буркнул Коноплёв.

— А чего я-то? — возмутился Трегубович. — Я заступился…

— А ты кулаками размахивал, — жёстко ответил Буров. — Нечего. Шёл бы к капитану, доложил. А ты — в драку. Тоже хорош.

Трегубович опустил голову, замолчал.

Боцман и двое матросов взяли Коноплёва под руки, поворачивая, чтобы увести. Тот пошёл, понурив голову, покорно — казалось, смирился. Но в последний миг, когда они поравнялись с Трегубовичем, чернявый вдруг резко дёрнулся, вырвал правую руку из захвата матроса и, не целясь, размахнувшись, ударил станочника в лицо.

— Ах ты, сволочь! — заорал Коноплёв, налетая на Трегубовича всем телом.

Тот не ожидал — попятился, споткнулся о чей-то чемодан, стоявший у стены, и они оба рухнули на палубу, сцепившись, как два разъярённых пса.

— Разнимай! — рявкнул боцман, но матросы замешкались — драчуны катались по полу, выставив вперёд кулаки и норовя ударить коленом в пах.

Коноплёв был ниже ростом, но вертлявый, как угорь. Он извивался, пытаясь зайти с боку, целя в скулу. Трегубович, тяжеловесный, сильный, действовал медленнее, но каждый его удар, если достигал цели, был страшен. Один такой пришёлся Коноплёву в плечо — тот зарычал, но не отступил, навалился снова.

— Хватит! — крикнул капитан, шагнув вперёд.

Но драка уже захватила всех, кто был рядом. Кто-то из матросов попытался схватить Коноплёва за шиворот, но тот дёрнулся, и матрос едва не упал. Якименко, стоявший поодаль, вдруг бросился в самую гущу, схватил Трегубовича за плечи, пытаясь оттащить.

— Отойди, Ефим! — прохрипел тот, не разжимая кулаков.

— Не лезь! — крикнул Коноплёв, лягаясь.

Тут подоспел боцман. Кряжистый, сильный, он просто влез между ними, раздвинув драчунов своими широченными плечами, как стену.

— А ну, кончай балаган! — гаркнул он, схватив Коноплёва за ворот и приподняв над палубой. Тот задергался, но удержаться не мог — повис, как куль с мукой.

Второй матрос навалился на Трегубовича, прижал к стене. Третий помог боцману удержать чернявого.

— Оба — под замок! — приказал Буров. — В разные каюты, чтоб не видели друг друга. Якименко, помоги!

— Есть, — Ефим поспешно кивнул.

Коноплёва выволокли первого. Он больше не сопротивлялся, только дышал тяжело, зло оглядываясь. Трегубовича увели следом.

На палубе стало тихо. Только тяжело дышали матросы да взволнованно переговаривались зеваки.

— Расходитесь! — крикнул боцман. — Всё уже, концерт окончен.

Толпа стала расходиться. Лена стояла у стены, опустив плечи, глядя в палубу.

— Вы как, Леночка? — спросил Иван Павлович, подходя.

— Нормально, — ответила она тихо. — Только… почему они такие? Почему лезут, спрашивают, смотрят? Я же ничего не знаю…

— Значит, они думают, что вы знаете, — сказал Иван Павлович. — Или боятся, что узнаете.

— Чего бояться? — Лена подняла голову. В глазах её стояли слёзы, но она держалась.

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович. — Но вы будьте осторожны. Не ходите одна. С Якименко договоритесь, пусть провожает.

— Спасибо, Иван Павлович. — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Она ушла.

Капитан стоял у фальшборта, курил, смотрел на тёмную воду. Иван Павлович подошел к нему.

— Угораздило же, — сказал он, выпуская дым. — Ещё и эти вояки. Страсти наружу лезут. Накаляется обстановка, Иван Павлович. Сильно накаляется.

Он бросил окурок за борт, повернулся и пошёл к себе.

— Пойду.

— Идите, — кивнул Иван Павлович. — А я еще тут побуду, воздухом подышу. Голова кругом идет.

Вечер спускался на Волгу медленно, нехотя. Солнце уже село за дальний берег, но полоса багрового зарева ещё тлела над горизонтом, отражаясь в чёрной воде кровавыми бликами. Пароход стоял на якоре, и только ленивая рябь иногда пробегала по поверхности, тревожа отражения редких звёзд, проступающих на темнеющем небе.

Иван Павлович стоял у фальшборта, смотрел на воду. Размышлял о случившемся сегодня. Навалилось всякого. Американец, отравление, белладонна. Изощренная конечно смерть. Мысли не шли — они ворочались тяжело, как камни, ворошили что-то в душе, не давая покоя. Кто же его убил? А главное зачем?