Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 49

В двадцать пять он победил второй ресторан. К тридцати годам в столице Западной Короны не осталось ни одного заведения, которое могло с ним соперничать. Его боялись, ненавидели и боготворили. Он кормил королей и герцогов, и каждое его блюдо было произведением безжалостного гения, в котором не было ни капли тепла — только точность и абсолютное совершенство.

Он вырезал из себя сердце и вставил вместо него алчный до побед огонь.

И вот теперь он стоял на деревянном помосте посреди северного захолустья, а напротив него на кривой табуретке стоял шестилетний мальчишка с чистыми руками и счастливой улыбкой. И ведь он стоял на своей табуретке не потому, что его заставили, и не потому, что ему больше некуда идти, а потому что ему нравится готовить.

Нравится.

Жан-Батист открыл глаза.

Арена вернулась. Гришка стоял напротив и раскладывал яйца на полотенце, напевая что-то себе под нос. На кулинарном поединке, перед сотнями зрителей, напротив лучшего мастера Западной Короны — он напевал.

И Жан-Батист принял решение.

Теперь ему мало просто выиграть. Выиграть — это само собой, это даже не обсуждается. Нет. Он уничтожит этого ребёнка. Приготовит нечто такое, от чего его рецепторы сгорят, а его детская уверенность рассыплется в пыль. Он покажет ему, что кухня — это не игра и не радость. Кухня — это война, кровь и боль, и тот, кто пришёл сюда с улыбкой, уйдёт навсегда.

Потому что если этот мальчишка победит — если его счастливые глаза и чистые руки окажутся сильнее, чем двадцать пять лет крови и железа, — то всё, через что прошёл Жан-Батист, не стоит ничего.

А этого он допустить не мог.

Гришка на своей табуретке повернулся к нему и спросил с детским любопытством:

— А вы что будете делать?

Ему явно было интересно, что приготовит его соперник.

Жан-Батист посмотрел на него сверху вниз в глаза, в которых не было ничего, кроме искреннего интереса. В другой жизни он бы, наверное, улыбнулся этому мальчишке. Показал бы, как правильно держать венчик. Поправил бы колпачок.

Но та жизнь осталась в «Большой Устрице», на дне ящика из-под яблок.

— Увидишь, — сказал он тихо, с той пугающей мягкостью, с которой палач отвечает на вопрос приговорённого.

Гришка пожал плечами — мол, не хочешь говорить, не надо — и вернулся к своим яйцам.

Жан-Батист повернулся к столу, положил ладони на гладкое дерево и выдохнул, выпуская из себя всё, что мешало работать. На рабочей поверхности нет места для эмоций.

Он открыл кожаный саквояж с ножами.

Лезвие ножа показалось оттуда, и солнце вспыхнуло на его кромке так ярко, что кто-то на трибунах прикрыл глаза.

Жан-Батист выбрал свой главный нож. Пальцы сомкнулись привычным хватом.

На продукты он даже не посмотрел. Левая рука протянулась и взяла яйцо на ощупь. По весу и температуре скорлупы он определил: свежее, правильное. Отложил. Взял второе и еще одно.

Потом он взялся за грибы.

Нож опустился на доску, и трибуны затихли. Лезвие двигалось так быстро, что превращалось в серебряный веер. Грибы просто распадались и исчезали. Только что лежали целые шляпки, а через мгновение на доске осталась россыпь мельчайших одинаковых кусочков.

— Что происходит⁈ — Наташин голос ударил из рупора по трибунам. — Заморский маэстро режет грибы, и я не вижу его рук!

Она осеклась, потому что ей не хватило слов описать то, что он делал.

Жан-Батист рубил грибы снова и снова, превращая их в однородную пасту. Удары ножа слились в единую барабанную дробь.

Лук — следом с той же скоростью и точностью. Кольца, полукольца, мелкий кубик — он переключался между нарезками без малейшей паузы.

На соседнем столе Гришка тоже начал работать. Жан-Батист слышал краем уха — тихий стук ножичка, плеск воды, бормотание себе под нос. Мальчишка что-то варил в маленьком горшке и помешивал деревянной ложкой. Будто сидел у бабушки на кухне, а не на арене.

Жан-Батист не смотрел в его сторону. Мальчишка был фоном. Существовали только доска, нож и продукты.

Он поставил на огонь медный сотейник и бросил кусок масла. Оно зашипело, запенилось, и горячий сливочный запах поплыл над помостом. На трибунах сглотнули.

В растопленное масло полетел лук. Шипение стало громче, из сотейника поднялся парок. Жан-Батист мешал деревянной лопаткой, считая секунды. Лук должен стать прозрачным — не подрумяниться, а только отдать сок. Семнадцать секунд и ни одной больше.

На восемнадцатой он высыпал туда грибную пасту. Сотейник взорвался шипением, облако пара поднялось до лица, и по арене прокатилась волна запаха, от которой нижние ряды одновременно подались вперёд.

— Грибы! — крикнула Наташка. — Он бросил грибы в масло, и вы чувствуете⁈ Я в десяти шагах, и у меня кружится голова!

Грибная масса шипела, темнела и густела. Жан-Батист мешал, а под его лопаткой бесформенная каша превращалась в нечто плотное и однородное, с таким мощным ароматом, что даже Демидов за судейским столом приподнял голову.

Потом Жан-Батист сделал то, чего не ждал никто.

Он взял яйцо, подбросил в воздух и одним точным ударом ножа рассёк скорлупу пополам. Белок с желтком скользнули в миску. Второе яйцо — снова бросок и безупречный удар.

Трибуны молчали заворожённо. Люди видели что-то за пределами своего понимания и не могли отвести глаз.

Наташа пыталась описать происходящее, но её слова не поспевали за его руками.

— Он разбивает яйца ножом! В воздухе! Ни одной капли мимо! Как⁈

Жан-Батист поставил на огонь второй сотейник с толстым дном. Тонкой струйкой влил взбитые яйца, одной рукой помешивая, другой контролируя наклон миски. Яичная масса ложилась нежными слоями, и он покачивал сотейник, заставляя её течь и собираться, но не схватываться. Он держал продукт на той единственной грани, где яйцо перестаёт быть сырым, но ещё не стало варёным.

Снял с огня. Поставил. Снял. Поставил. Каждый раз — на долю мгновения, управляя температурой.

Бросил быстрый взгляд на Гришку. Мальчишка стоял на табуретке и смотрел не на свой горшок, а на него. В этих детских серьёзных глазах Жан-Батист увидел то, от чего его внутренний огонь на секунду притух.

Он увидел восхищение мальчишки, который видит, как мастер делает невозможное, и думает — вот бы мне так научиться.

Жан-Батист отвернулся и стиснул зубы.

Он добавил в сотейник ложку грибной пасты и немного сливок. Помешал. Попробовал кончиком ложки. Кивнул и продолжил. Его тонкие изуродованные шрамами пальцы двигались над огнём с пугающей грацией, которой нельзя научиться ни в одной школе.

Её можно только выстрадать.

— Я не знаю, что он делает, — тихо сказала Наташка в рупор, и голос её прозвучал непривычно серьёзно. — Никогда раньше такого не видела.

Жан-Батист слышал только шипение масла и стук собственного сердца.

Симфония началась.

Глава 19

Гриша

Шум арены звучал как море в ракушке.

Макар однажды принёс ему откуда-то витую раковину и велел прижать к уху. Там шумело точно так же. Спокойно шумело, гулко и совершенно без злости. Гришка тогда полвечера просидел с ракушкой, пока Варя не отобрала. Сейчас он решил: пусть трибуны будут ракушкой. Так не страшно.

Он стоял на своей табуретке и разглядывал свои миски, ножик, ложку и венчик. Все они сделаны по его руке. Дядька Сидор делал и три раза переделывал. Яйца лежали на полотенце ровным рядком, как воробьи на заборе. Одно он отложил — оно булькало внутри, когда крутишь. Булькает — значит старое. Старое яйцо обманывает: снаружи такое же, а внутри уже плохое.

Слева, у края помоста, стоял Сашка.

Гришка не смотрел на него прямо, потому что нельзя. У него работа. Но он его чувствовал, словно печку в углу комнаты. Сашка был большой, тёплый и он никуда не денется. Когда Сашка рядом, можно хоть в драконье логово. Папка же рядом.

Слово выскочило само, и Гришка испугался привычным маленьким испугом. Вслух он бы это никогда не сказал. Вслух скажешь — а вдруг Сашка нахмурится? Вдруг не хочет быть папкой, у него вон какие дела, целый город кормит. Да и пацаны засмеют, скажут — нюня. Поэтому вслух он Александр Владимирыч.