Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 48

Жан-Батист не мог оторвать от неё глаз.

Трибуны ревели. Наташин рупор гремел что-то восторженное. Судьи сидели за своим столом. Сотни зрителей ждали начала. А он стоял перед рабочим столом и смотрел на кривую деревянную табуретку, и что-то внутри него сжималось так, что стало трудно дышать.

Мальчишка поправил свой колпачок и спокойно посмотрел на Жан-Батиста снизу вверх, без тени почтения и страха. Курносый нос, вихры из-под колпачка. Шестилетний засранец улыбнулся ему — и эта простая детская улыбка ударила больнее, чем любое оскорбление.

Потому что мальчишка был по-настоящему, неподдельно счастлив стоять здесь, на этой арене, на этой табуретке, с яйцами и мисками перед собой. Для него это был не бой, и уж тем более не вопрос жизни и смерти. Просто весёлая, увлекательная игра, в которую он играл каждый день и от которой получал удовольствие.

Жан-Батист стиснул край стола.

Для трибун это было забавным зрелищем — маленький мальчик против большого мастера. Они смеялись, перешёптывались, тыкали пальцами. Какая прелесть, какая дерзость, какое представление.

Они не понимали.

Никто из них не понимал, что значит поставить ребёнка напротив него. Против человека, который двадцать пять лет вырезал из себя всё живое, чтобы стать тем, кем стал. Который поднялся из такой грязи, что этим чистеньким северным купцам и не снилось. Он заплатил за каждую ступеньку кровью, потом, ожогами и предательством.

И теперь какой-то рыжий варвар из Слободки ставит напротив него шестилетнего мальчишку на табуретке. Как будто всё, через что прошёл Жан-Батист, стоит не больше, чем пара детских ручонок и курносый нос.

Оскорблением тут даже не пахло.

Это было осквернение всего во что он верил.

Мальчишка тем временем разложил перед собой маленькие инструменты — по его руке, явно сделанные на заказ. Нож, ложка, венчик, три миски. Двигался он привычно и без суеты. Затем он выставил яйца в ряд на полотенце, проверил каждое — покрутил, понюхал, одно отложил в сторону — и кивнул сам себе, удовлетворённый.

Жан-Батист смотрел на эти маленькие руки и чувствовал, как в нём поднимается нечто тёмное и холодное. Горячая ярость вспыхивает и гаснет, а у него в душе разливалась ледяная, беспощадная злость мастера, которому только что плюнули в лицо.

И тут мальчишка снова посмотрел на него и сказал:

— Не нервничайте. Будет интересно.

Жан-Батист не ответил. Он стоял неподвижно, и его тонкие пальцы сжимали край стола с такой силой, что дерево скрипнуло. Он смотрел на Гришку, на его табуретку, на его чистый колпачок и счастливое лицо, а внутри него трещала стена, за которой двадцать пять лет лежало то, о чём он запретил себе вспоминать.

Грязная портовая кухня. Ящик из-под яблок. Мальчишка, который стоял на этом ящике и плакал от боли, потому что кипящее масло снова обожгло ему руки.

Та же самая табуретка, только другая.

Жан-Батист закрыл глаза. На секунду, не больше.

Он не хотел вспоминать, но арена решила за него.

Портовый трактир Большая Устрица' пах прогорклым жиром и безнадёжностью.

Жан-Батисту было шесть, когда он впервые встал на ящик из-под яблок, чтобы дотянуться до стола. Ящик шатался, одна доска была треснута посередине, и если встать неровно, нога проваливалась внутрь. Он быстро научился стоять ровно.

Отец работал у плиты. Мишель-Бернар, бывший подмастерье из приличного заведения, которого выгнали за воровство и пьянство, — а может, за пьянство и воровство, порядок менялся в зависимости от того, кто рассказывал. Он готовил для портовых грузчиков и рыбаков, и еда эта была ровно такого качества, какого заслуживало заведение с названием «Большая Устрица». Пережаренная рыба, разваренная каша, суп, в котором плавало что-то неопознанное.

Маленький Жан-Батист чистил лук. Двенадцать часов в день, каждый день, без выходных. Когда он плакал от лукового жжения, отец давал ему подзатыльник и говорил — «слёзы для баб, работай». Когда он резал палец — подзатыльник и «замотай тряпкой, работай». Когда он обварил левую руку кипятком, потому что отец толкнул его локтем, проходя мимо, — подзатыльник, тряпка с холодной водой и «чего ревёшь, работай».

Жан-Батист работал.

У него не было выбора. Мать умерла при родах, родни не осталось, а портовый трактир, при всей своей мерзости, был единственным местом, где у него были крыша над головой и еда. Плохая, но еда. Он ел остатки того, что не распродали и засыпал на мешках с мукой в кладовке, свернувшись в клубок.

Но даже в этом аду он видел то, чего не видел отец.

Он видел, что масло меняет цвет на сковороде — от бледного к золотому, от золотого к коричневому. Как лук из белого и горького становится прозрачным и сладким, если нагревать его медленно и терпеливо. Или, например, яйцо, которое за секунду до этого было жидким и бесформенным, вдруг схватывается на горячей сковороде в нечто плотное и упругое, с нежным дрожащим центром.

Магия превращений. Вот что его завораживало. Еда была единственной магией в мире, где магии не существовало. Ты берёшь сырое и безвкусное — и с помощью рук, огня и терпения, превращаешь это в живое, горячее и прекрасное.

Отец этого не понимал. Он жарил рыбу до состояния подмётки и считал, что этого достаточно, а маленький Жан-Батист стоял на своём ящике, смотрел на сковороду и чувствовал, что можно лучше. Надо просто вовремя снять с огня.

Однажды он снял.

Было ему тогда семь или восемь — он не помнил точно. Отец ушёл в кабак, оставив его одного на кухне, и маленький Жан-Батист впервые в жизни приготовил что-то сам, потому что захотел.

Он взял три яйца — самые свежие, которые спрятал утром от отца. Разбил их в миску, добавил щепотку соли и каплю молока. Поставил сковороду на слабый огонь и положил кусочек масла, и масло зашипело тихо, нежно, как будто сковорода запела. Затем вылил яйца и начал медленно мешать, деревянной ложкой. Он не торопился, давая им загустеть постепенно.

В итоге получилось что-то мягкое, нежное и дрожащее. Блюдо было не похоже на яичницу или омлет. Скорее что-то среднее, как облако, упавшее на тарелку. Он посыпал сверху мелко нарезанной зеленью, которую нарвал за трактиром, и понёс тарелку из кухни.

Вот только… он не мог вспомнить кому он нес это блюдо, потому что запер это воспоминание под тяжёлый замок. Этот некто попробовал и замер, а потом посмотрел на него — на маленького грязного мальчишку с обожжёнными руками — и улыбнулся. И от этой улыбки Жан-Батисту в тот миг стало так тепло, что он забыл про ожоги, подзатыльники, про «Большую Устрицу» и про всё остальное.

Он приготовил что-то с любовью, и эта любовь вернулась к нему.

Это стало его последним блюдом, приготовленным с любовью.

Потому что потом он всё понял слишком рано и слишком жестко, как понимают дети, которым некогда взрослеть постепенно. Любовь делает слабым. Нежность делает уязвимым. Тот, кто готовит сердцем, — готовит для других, а тот, кто готовит головой, — готовит для себя и своего подъёма. А ещё славы.

Он взял это тёплое воспоминание, убрал его в самый тёмный угол своей памяти, повесил замок и выбросил ключ.

С тех пор он готовил только ради победы.

В четырнадцать лет он сбежал из «Большой Устрицы» и добрался пешком до столицы Западной Короны. Голодный, в рваной одежде и с украденным у отца ножом за поясом он нанялся в первый же приличный трактир — чистить котлы за еду. Спал он в подвале на мешках, как привык. Но теперь у него была цель — подняться как можно выше. Подняться не смотря ни на что.

В восемнадцать он подсидел своего первого шефа. Показал хозяину ресторана свой соус и доказал, что старый шеф больше не нужен. Его выгнали на следующий день, а Жан-Батист занял его место.

В двадцать два он уничтожил своим пугающим совершенством соседний ресторан. Его кухня была так хороша, что клиенты перестали ходить к конкурентам, и те закрылись, а хозяин повесился. Жан-Батист узнал об этом за завтраком.