Пока варится варенье (СИ) - Ан Ли - Страница 14

— Они показывают нужное время, — сказал он. И закрыл калитку.

Я шла по Родниковой и разглядывала часы на запястье. Стрелки двигались — медленно, как положено. Но цифры... я моргнула. Цифры были обычные. Двенадцать часов, шестьдесят минут. И всё-таки что-то было не так. Секундная стрелка иногда замирала — на долю секунды — и потом догоняла. Как будто время спотыкалось.

Или мне мерещилось.

И тут небо потемнело. Не постепенно, а разом — как будто кто-то задёрнул штору. Ветер ударил в лицо, тёплый, мокрый, пахнущий озоном. И — хлынуло. Стеной. Мгновенно.

Я была на полпути между домом Кузьмича и своим, без зонта, в тонкой футболке. Через пять секунд стала мокрая насквозь. Дождь был не холодный — тёплый, июльский, — но такой плотный, что не видно было на десять шагов.

Я кинулась к ближайшему укрытию — веранда закрытого кафе на углу площади. Маленькая, деревянная, с навесом из поликарбоната, по которому грохотало так, что не слышно было собственных мыслей. Я влетела под навес, отдышалась — и увидела, что я не одна.

Андрей сидел на пластиковом стуле у стены. Тоже мокрый. Тоже без зонта. В руках — свёрнутая карта, размокшая по краям.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте.

Мы посмотрели друг на друга — мокрые, растрёпанные, нелепые. И одновременно рассмеялись. Не потому что было смешно — а потому что дождь, и некуда деться, и стоять двум взрослым людям под пластиковым навесом, с которого льёт за шиворот, — это та ситуация, в которой смех единственный разумный ответ.

— Карту погубили, — сказала я, кивнув на его руки.

— Не карту. Генплан участка. Сергей убьёт. — Он развернул бумагу — чернила расплылись, линии потекли. — Хотя, может, и к лучшему. Нарисую новый.

Он сказал это легко, но я услышала что-то за словами. Не шутку — намерение.

Дождь не прекращался. Мы сидели на двух пластиковых стульях, между нами — пластиковый столик с пепельницей, и дождь грохотал по крыше, и больше делать было нечего. Только разговаривать.

— Можно спросить? — сказала я.

— Можно.

— Сосновка. Расскажите.

Он помолчал. Сложил размокший генплан, положил на стол. Провёл пальцем по мокрому пластику.

— Что рассказывать. Обычная история. Колхоз развалился в девяносто втором. Работы не стало. Кто мог — уехал. Кто не мог — остался. Мои родители остались. Отец работал на пилораме, пока пилорама не закрылась. Мать — в школе, пока школу не закрыли. Я уехал в шестнадцать — в Калугу, потом в Москву. Учился, работал. Приезжал — всё реже. Как все.

Он говорил ровно, спокойно, как будто читал чужую биографию.

— Отец умер в двенадцатом. Мать — через два года, как будто ждала, пока он уйдёт, и пошла следом. Когда я приехал на похороны, в Сосновке оставалось человек сорок. Все — старики. Магазин закрыт, почта закрыта, фельдшерский пункт — закрыт. Автобус — два раза в неделю.

— Как сейчас у нас, — сказала я.

— Пока — нет. У вас ещё есть шанс. В Сосновке шанса уже не было. — Он помолчал. — Я поехал в администрацию района. Говорил с чиновниками. Предлагал — давайте что-нибудь сделаем. Дорогу, производство, что угодно. Мне сказали: «Нет экономической целесообразности». Вот так. Нет целесообразности — и нет посёлка.

— И вы решили, что не допустите этого снова.

— Да. — Он посмотрел на меня. — Глупо?

— Нет. Не глупо. Но...

— Но я делаю это неправильно?

Я не знала, что ответить. Потому что он делал это неправильно — и одновременно правильно. Он хотел спасти городок, но инструменты у него были не те: инвесторы, бульдозеры, генпланы. Он пытался залатать живое — мёртвым.

— Вы не знаете этого места, — сказала я.

— А вы знаете? Вы здесь месяц.

Справедливо.

— Месяц. Но я слышу то, чего вы не слышите.

— Что?

Воду. Родники. Тихий звон Звонкого Ключа. Тёплую воду из Родника Утешения. Песню бабушки, которая звучит в воспоминании, как живая. Я слышу — а он нет. И не могу объяснить, потому что это не переводится на язык генпланов.

— Сложно объяснить, — сказала я.

— Попробуйте.

— Здесь есть что-то... помимо домов и людей. Что-то, что делает это место — этим местом. Если вы застроите южный склон, это уйдёт. И тогда никакие рабочие места не помогут, потому что уйдёт причина, по которой сюда стоит приезжать.

Андрей смотрел на меня. Дождь стучал. С навеса текло.

— Родники? — сказал он.

— Что?

— Мне Лёня сказал. Почтальон. Странный мужик, кстати. Подошёл вчера, отдал письмо — обычное, из налоговой — и говорит: «Вы бы к родникам сходили, Андрей Викторович. Не ко всем, хотя бы к Звонкому. Постояли бы, послушали». И ушёл.

— И вы ходили?

— Ходил. Постоял. Послушал. — Он помолчал. — Красиво. Вода чистая. Но... я не знаю, что я должен был услышать.

Не слышит. Пока не слышит.

— Может, ещё услышите, — сказала я.

Дождь начал стихать — не разом, а постепенно, как будто кто-то убавлял звук. Капли стали реже, небо посветлело. Запахло мокрой землёй и свежестью — тем особенным запахом, который бывает только после летнего ливня.

Андрей встал. Я тоже встала. Мы были в полуметре друг от друга, оба мокрые, и между нами висело что-то — не напряжение, а вопрос. Незаданный, неоформленный.

— Марина, — сказал он. — Я не хочу быть вашим врагом.

— Я тоже не хочу.

— Тогда помогите мне. Покажите, что я должен услышать. Я не обещаю, что изменю проект. Но я обещаю, что услышу.

Я стояла под навесом, с которого капало, и смотрела на человека, который снёс мокрый генплан в карман и просил показать ему то, чего он не умел видеть. И я думала: это ловушка? Или шанс?

— Я подумаю, — сказала я.

— Хорошо.

Дождь кончился. Он пошёл в одну сторону, я — в другую. Площадь блестела лужами, и в каждой луже отражалось небо — голубое, вымытое, новое. Каштан стоял мокрый и довольный, и Звонкий Ключ звенел громче обычного — как будто дождь его разбудил.

Дома я повесила ходики на кухне. Они тикали — мерно, спокойно, как сердце. Бабушкины часы в бабушкином доме. Что-то встало на место.

Будильник — в спальню. Наручные — остались на запястье. Я посмотрела на циферблат. Стрелки шли ровно. Секундная больше не спотыкалась.

Или я перестала замечать.

Глава 15

Малиновый август

Август начался с малины.

Она росла вдоль забора — дикая, непослушная, разросшаяся так, что ветки лезли на соседский участок, и тётя Валя каждое утро заталкивала их обратно. Ягоды были мелкие, тёмные, не такие красивые, как магазинные, но когда я сорвала одну и положила в рот — закрыла глаза. Вкус был такой, от которого хочется стоять и не двигаться, чтобы не спугнуть.

— Дикая, — сказала тётя Валя, увидев, как я стою у забора с закрытыми глазами. — Зоя её не сажала, сама выросла. Дикая всегда вкуснее.

Я собирала малину три дня. Не торопясь, по утрам, пока роса. Набрала два ведра. Пальцы были красные, исколотые, и под ногтями — малиновый сок, который не отмывался.

Алиса помогала — молча, с наушником в одном ухе (второй болтался), и я видела, как она ест каждую третью ягоду. Я не говорила ничего. Пусть.

Странное было в этих днях — ничего не происходило. Никаких слушаний, никаких встреч с Андреем, никаких звонков от мамы. Тишина. Как будто городок взял паузу, дал мне выдохнуть. Я варила обеды, поливала помидоры, читала книжки на крыльце. Алиса пропадала с Женей и Тимой — приходила вечером, загорелая и молчаливая, но молчание было другое, не злое. Сытое.

И я начала спать. По-настоящему — глубоко, без снов, без трёх часов ночи, когда лежишь и смотришь в потолок и прокручиваешь в голове всё, что пошло не так. Просто ложилась — и засыпала. Просыпалась от петуха Кузьмича и не злилась.

Что-то менялось. Не снаружи — внутри.

На четвёртый день августа я поняла, что не думала о Диме уже неделю. Не заставляла себя не думать — а просто не думала. Он ушёл куда-то на край сознания, как предмет, который ставишь на дальнюю полку: знаешь, что он там, но не тянешь руку.