Пока варится варенье (СИ) - Ан Ли - Страница 13

Она объяснила дорогу: по тропинке за Родниковой, через луг, к лесу. Дом у опушки, с зелёной крышей. «Увидишь — не ошибёшься. У неё коза во дворе. Та самая, которая пионы жрёт».

Я пошла после обеда. Тропинка вела через луг — высокая трава по пояс, кузнечики, бабочки, жара. Потом — лес, и сразу прохлада, как будто вошла в другую комнату. Тропинка стала уже, петляла между деревьями. Пахло грибами и хвоей.

Дом бабки Нюры стоял на поляне, где лес расступался, как будто давал ему место. Маленький, бревенчатый, с зелёной крышей и крыльцом, увитым чем-то — не плющом, чем-то другим, с мелкими белыми цветами. Во дворе бродила коза — точно, та самая — и что-то жевала. На верёвке сушились пучки трав, и их было столько, что верёвка провисала.

Я постояла у калитки. Чувствовала себя глупо — взрослая женщина пришла к бабке за советом, как варить варенье. Как в сказке, только без избушки на курьих ножках.

— Чего стоишь? — сказал голос из-за дома. — Заходи, раз пришла.

Бабка Нюра вышла из-за угла с ведром в руке. Я ожидала — не знаю, чего. Горбатую старуху с клюкой, как в кино. Но Нюра была другая: высокая, прямая, сухая, как палка. Лицо — тёмное от загара, с глубокими морщинами, но глаза — ясные, молодые, как будто им было лет двадцать, а остальному телу — все восемьдесят. Одета в длинную юбку и мужскую рубашку, рукава закатаны. Руки — жилистые, сильные, с землёй под ногтями.

— Зоина, — сказала она. Не спросила.

— Да. Марина.

— Знаю. Садись. — Она кивнула на лавочку у крыльца. — Чай будешь? Нет? Ладно. Рассказывай.

Я села. Она осталась стоять — опёрлась плечом о столб крыльца и смотрела на меня сверху вниз. Не враждебно — изучающе. Как врач, который ещё не решил, что с тобой.

— Я нашла бабушкину тетрадку, — начала я.

— Знаю.

— Пробую варить. Не получается.

— Знаю.

— Откуда вы всё знаете?

Нюра усмехнулась — одним углом рта.

— Тетрадка — Зоина. Ты — Зоина. Родники — те же. Если бы получилось с первого раза — вот тогда бы я удивилась. — Она помолчала. — Что берёшь?

— Воду из Тёплого Ключа. Вишню. Сахар. Мешаю деревянной ложкой. Пою.

— Поёшь?

— Бабушка пела, когда варила. Я вспомнила — у Старого Ключа.

Нюра кивнула — медленно, как будто я сдала часть экзамена.

— Хорошо, что вспомнила. И что — поёшь, мешаешь, думаешь о том, кому варишь, а оно не работает?

— Да.

— О ком думаешь?

— Об Алисе. О дочери.

— А почему не получается — знаешь?

Я помолчала. Знала — или догадывалась.

— Потому что я думаю не только о ней. Сбиваюсь. На себя.

— Угу. — Нюра отлепилась от столба и села рядом. От неё пахло полынью и мёдом — резко, горько, как от самой земли. — Слушай внимательно. Я тебе скажу один раз. Зоя тоже через это проходила. И Зоина мать. И мать её матери. У всех одно и то же.

Она замолчала. Коза подошла, ткнулась мордой ей в колено. Нюра почесала козу за ухом, и та блаженно закрыла глаза.

— Варенье — это не рецепт, — сказала Нюра. — Рецепт — только форма. Ты можешь положить сахару больше или меньше, можешь варить час или два — неважно. Важно одно: ты должна чувствовать чужую боль, не смешивая со своей. Понимаешь?

— Нет.

— Вот. — Она усмехнулась. — Честный ответ. Слушай дальше. Когда ты варишь для Алисы, ты думаешь о её печали. Но через минуту начинаешь думать о своей. Потому что твоя — больше. Или кажется, что больше. Она заслоняет. И варенье чувствует.

— Варенье чувствует?

— Всё чувствует, девка. Вода, ягоды, огонь. Ты думаешь, почему Зоя брала воду из родников, а не из-под крана? Потому что родники — живые. Они несут в себе... — Она поморщилась, как будто слова были неточным инструментом. — Несут. Память несёт память. Утешение несёт утешение. Нельзя залить чужую печаль своими слезами — утонете обе.

Я молчала. Коза жевала подол Нюриной юбки. Лес шумел.

— Что мне делать? — спросила я.

— С вареньем?

— Со всем.

Нюра посмотрела на меня — и впервые её глаза потеплели.

— Для начала — разберись со своей печалью. Не спрячь, не забудь — проживи. До конца. Тогда она перестанет заслонять чужую. Тогда — сваришь.

— А бабушка... — Я запнулась. — Бабушка тоже не всегда могла?

Нюра встала. Подошла к верёвке с травами, сняла пучок, покрутила в пальцах.

— Зоя могла всегда. Пока не попробовала сварить то, чего не прожила.

— Тот незаконченный рецепт? В тетрадке?

Нюра кивнула.

— Прощение. Она хотела сварить прощение для Иры. Для дочери.

У меня перехватило горло. Ира — мама. Бабушка варила прощение для мамы.

— Но не смогла, — продолжила Нюра. — Потому что сама себя не простила. За то, что отпустила Иру. За то, что не удержала. За то, что не нашла слов. Сорок лет не могла простить — а потом решила сварить. — Она покачала головой. — Нельзя сварить из того, чего в тебе нет. Прощения в ней не было. Была любовь, была тоска, была вина — а прощения не было.

— И это её...

— Подкосило. Да. Нельзя варить из чувства, которое враньё. Магия не любит вранья. — Она посмотрела на меня. — Зоя не врала нарочно. Она верила, что простила. Но тело знает лучше. Сердце знает.

Мы помолчали.

— Она из-за этого умерла? — спросила я шёпотом.

— Она умерла, потому что устала, — сказала Нюра мягко. — Восемьдесят четыре года — это много. Но последнее варенье забрало у неё силы, которых и так оставалось мало. Она знала. Пошла на это. Потому что любила Иру больше, чем себя.

Коза подняла голову и заблеяла — громко, требовательно, как будто подтверждала.

— Мне пора, — сказала я. Не потому что было пора, а потому что больше не могла сидеть. Слишком много. Слишком сразу.

— Иди, — сказала Нюра. — И вот что. Не торопись. Зоя торопилась — и видишь, чем кончилось. У тебя есть время. Родники никуда не денутся.

Я встала. Дошла до калитки. Обернулась.

— Анна Фёдоровна.

— М?

— А седьмой родник — вы знаете, где он?

Нюра посмотрела на меня долго. Потом сказала:

— Когда будет нужно — найдёшь. Не раньше.

Я шла обратно через луг, и трава хлестала по ногам, и солнце слепило, и в голове было пусто и гулко, как в колоколе после удара. Бабушка пыталась сварить прощение для мамы. Не смогла. Потому что не простила себя.

А мама не знала. Всю жизнь думала, что бабушка — чудачка с вареньем. Не знала, что бабушка пыталась — для неё. Ради неё. И что это её убило.

Нужно ли маме знать? Можно ли это рассказать? И если рассказать — поверит ли она?

Я дошла до дома, зашла на кухню. На столе лежала тетрадка — я точно помнила, что убрала её в ящик. Открыла. Последняя страница. «Не получается. Не могу. Не из той воды. Или не то чувство. Или я не...»

Теперь я знала, что стояло за этим «я не». Я не простила.

Я закрыла тетрадку, села на табуретку и долго смотрела на банку с вареньем на подоконнике. Бабушкино. Последнее. «Когда будет готова».

Может, это не варенье прощения. Может, это что-то другое — то, что у бабушки получалось. Утешение. Любовь. Тоска. Всё, что она чувствовала, — кроме прощения.

Вечернее солнце лежало на полу, и на секунду я почувствовала — не увидела, не вспомнила, а именно почувствовала — бабушкину руку на плече. Лёгкую, тёплую.

А потом — прошло.

Глава 14

Дождь

Дождь пришёл без предупреждения.

Утро было ясное, жаркое, обычное. Я шла от Кузьмича — забирала часы. Он вернул их, все три, и когда протянул пакет, сказал:

— Ходики повесь на кухне. Они к кухне привыкли. Будильник — в спальню. А наручные... — Он помолчал. — Наручные носи. Зоя их носила каждый день.

Я надела часы. Тонкий ремешок, маленький циферблат, золотистый. Они были тёплые — как будто кто-то только что снял их с руки.

— Они правильное время показывают? — спросила я.

Кузьмич посмотрел на меня из-под бровей.