Казачонок 1862. Том 10 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 41

Но хотя бы не помер, а пошел на поправку — уже хорошо.

Я повернул голову и огляделся. Светлая приличная комната, небольшой шкаф, стул у кровати, на столике графин с водой и лекарства. За окном — чистое весеннее небо.

Похоже, я все еще в Ставрополе.

Я уперся ладонью в матрас и попробовал приподняться. Но лишь стоило оторвать голову от подушки, как комната качнулась, перед глазами поплыло, в ушах зашумело. Пришлось лечь обратно.

— Вот же зараза… — недовольно прошептал я.

Полежал, отдышался и попробовал еще раз. Теперь действовал осторожнее. Подтянулся к краю кровати, ухватился за спинку… Уже успел свесить одну ногу, когда открылась дверь.

В комнату вошла Марья с миской и сложенным на руке полотенцем. Увидев меня, замерла, широко раскрыв глаза.

— Господи милостивый… Григорий!

— И тебе доброго утра, Марья, — просипел я хриплым голосом. — Только ты уж не кричи, ради Бога.

Женщина поставила миску на стол и метнулась к двери.

— Андрей Павлович! Андрей Павлович, скорее! Он очнулся, Гриша очнулся!

В коридоре загрохотали шаги. Афанасьев влетел в комнату, остановился у кровати и несколько секунд молча смотрел на меня, а потом заулыбался довольно:

— Ну наконец-то, братец! А то мы уже заждались все.

Он сел на край стула и взял меня за запястье, словно проверяя пульс.

— Рад вас видеть, Андрей Павлович, — сказал я. — Воды бы…

Марья налила воды из графина. Рука у меня дрожала, поэтому она придерживала кружку снизу. Вода оказалась чуть теплой, но мне сразу полегчало.

Афанасьев все это время улыбался. Усталый, осунувшийся, но сейчас он словно помолодел на несколько лет.

— Вот уж умеешь ты людей до седых волос доводить, Прохоров. Столько времени в горячечном бреду проваляться! Первые две недели мы вообще думали, что все, не выживешь. Врач тебе один шанс из десяти давал.

— Две недели? — переспросил я, решив, что ослышался.

— Две, — подтвердил он. — Жар не спадал, рана воспалилась, дышал ты вообще через раз. Марья ночами возле тебя сидела, доктор почти каждый день приходил. Потом кризис миновал, и ты понемногу пошел на поправку. Еще неделю почти беспробудно проспал, но уже без прежней горячки.

Я уставился на него, пытаясь осмыслить услышанное.

— Так сколько же я здесь валяюсь?

Андрей Павлович откинулся на спинку стула.

— Четвертая неделя пошла.

— Чего⁈

Я снова дернулся вставать. В голову тут же полезли мысли о станице, деде, парнях, лошадях, Хане и делах, которые без меня могли пойти наперекосяк.

— Ты что творишь? — сердито остановил меня Афанасьев. — Лежи! Тебя с того света едва вытащили, а ты уже куда-то бежать собрался.

— Три недели, Андрей Павлович!

— И что? Еще день полежишь — мир не рухнет. Рано тебе бегать, Гриша, успеется, — уже мягче сказал Афанасьев. — Врач сегодня придет, сам поглядит и скажет, когда можно садиться и вставать. А пока не дури.

Спорить в таком состоянии я не стал. Закрыл глаза, переждал приступ слабости и, вспомнив кое-что очень важное, спросил:

— Ленька-то как? Он где?

— Жив твой Греков, не переживай. Уже своими ногами ходит. Рана его заживает хорошо, хотя крови он тоже потерял порядочно.

— Значит, и он выкарабкался, — я с облегчением выдохнул.

Афанасьев кивнул и добавил:

— Между прочим, это он тебя спас.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Черкасова после первого выстрела подошла добивать тебя. Греков в тот момент уже рядом был и успел выстрелить раньше. Пристрелил он старуху, хотя и сам-то едва живой был.

— Вот, значит, как… Спасибо Леньке…

— Завтра, если врач разрешит, встречу вам устроим. Леню приведут сюда, заодно и остальных твоих разбойников приглашу.

— Они до сих пор в Ставрополе?

Афанасьев усмехнулся.

— А куда их отсюда выгонишь? Я предлагал отправляться в Волынскую, чтобы успокоили родных. Да и толку здесь от них? Но они ни в какую. Семен за всех заявил: Гриша вернется в станицу вместе с нами, «со щитом иль на щите». И никак иначе.

Услышав фразу древних спартанцев, о происхождении которой как раз я и рассказывал ребятам, невольно заулыбался.

— Но, слава Богу, обошлось. Не придется им тебя на щите тащить, — хмыкнул Афанасьев.

Глава 17

Выздоровление

Утро началось весело. Первой в мою дверь просунулась голова Данилы. Он быстро оглядел комнату, убедился, что я не сплю, и расплылся в широкой улыбке.

— Живой, братцы! — обернулся он в коридор. — Живой наш Гришка!

— Я все слышу вообще-то!

— Значит, и с ушами порядок, — продолжил он балагурить.

Данилу втолкнули внутрь. Следом вошли Семен, Васятка и Гришата. Ленька появился последним, придерживаясь ладонью за косяк. Двигался сам, но осторожно, видать, чтобы не тревожить заживающий бок.

Ватага завалилась в комнату и уставилась на меня, не скрывая радости. Глядя на их довольные моськи, я и сам улыбнулся.

— Ну? Чего встали, словно отпевать меня пришли?

Данила хохотнул первым, остальные подхватили. Даже Ленька, прижимая ладонь к боку хихикал.

— Не смеши его, дурень, — одернул брата Семен. — Швы же разойдутся.

— Так он сам начал, — Данила невинно развел руками.

Я хотел приподняться, но под левой лопаткой потянуло. Пришлось принимать пацанские нежности лежа.

— Долго ты, Гриша, — буркнул Гришата. — Мы уж заждались.

Ленька стоял у двери, и я махнул ему рукой.

— Иди сюда, спаситель мой. Андрей Палыч рассказал, кто старуху пристрелил.

Греков взял мою ладонь и пожал плечами.

— Да чего уж там… Она сама чуть с пистоля в тебя не пальнула.

— Вот потому и благодарю.

— Держи, это на память для тебя сохранили, — Ленька протянул мне двуствольный деринджер генеральши.

Все на несколько секунд замолчали, разглядывая оружие.

— Во даешь, Леня! Как умудрился-то? Ты ведь и сам на ногах еле стоял.

— Ну дык что в бою взято, ты же сам учил, — улыбнулся он.

— Кормить-то тебя уже можно? — не выдержал Данила. — А то мы с гостинцами пришли, но Семен половину по дороге сожрал.

— Врешь ты все, брат. Это Васятка.

— Да чего сразу Василий Тимофеевич виноват? Я только пробу снял. Мало ли у Гриши живот прихватит. Заботился о нем между прочим! — возмутился Васятка.

Я рассмеялся и закашлялся.

— Хватит ему живот надрывать, — посерьезнел Семен. — Врач нам головы отвернет и отсюда выгонит.

— Какое нынче число, братцы? — спросил я, отсмеявшись.

— Сегодня двадцать девятое апреля, — ответил Гришата.

Вот тебе и съездил в Ставрополь. Почитай месяц из жизни вылетел.

— А домой вы чего не уехали? Дед небось с ума там сходит.

— Весточку мы отправили, — ответил Семен. — Вместе приехали, вместе и вернемся.

— Да и как тебя такого тащить? — добавил Данила. — А вернемся одни, Игнат Ерофеевич нам ухи открутит. И куда мы без тебя?

— Чем хоть все это время занимались? Тренировались или балду пинали?

— Так мы тут тоже страдали, — важно сообщил Васятка. — Особенно Даня. Две седмицы боевого гуся дрессировал. Тот теперь команды выполняет.

— Какие команды? — спросил я с улыбкой.

— Слушай его больше, Гриша. Наплетет Вася тебе с три короба, сам знаешь, — стал оправдываться Даня.

— Ага. А кто гуся яйца нести научил? — Васятка шутя ударил друга в плечо.

Даня насупился и уши у него покраснели.

Оказалось, он и правда пытался приручить боевого гуся и даже обучить командам. Устроил ему место на сеновале, соорудил что-то вроде гнезда. Ночью Гришата с Васяткой подложили туда десяток куриных яиц. Утром Даня нашел их, выскочил довольный и всем стал нахваливать диковинную птицу.

Когда историю вспомнили, смеялись все, кроме Данилы.

— Ладно, хватит над брательником шутить, — вступился Сема. — Вот возьмется он мерина тренировать, глядишь, с утра с ведром молока прибежит!

На этот раз грохнули все. Даже Данька не удержался.