Казачонок 1862. Том 10 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 40

Зато снизу грохотало без передышки. Турецкая артиллерия молотила по этой высоте. Взрывы выворачивали камни и обдавали защитников горячей пылью с осколками. Из дыма и складок местности одна за другой поднимались вражеские цепи. Турки лезли спереди и с флангов, а теперь еще и черкесы обходили наши позиции с тыла.

Понимание пришло почти сразу, как и в прежнем сне.

Это была Шипка. Август 1877 года. Отряд генерал-майора Николая Григорьевича Столетова держал перевал, закрывая дорогу через Балканы. Русских и болгар прижали с трех сторон. Боеприпасы подходили к концу, люди уже несколько суток почти не спали. Около двух часов пополудни союзные туркам черкесы сумели зайти нашим в тыл и теперь рвались к самому гребню.

Казалось, у наших нет никаких шансов.

Но одноглазый Остап, похоже, считал иначе. Он перегнулся через край высоты и заорал что-то по-черкесски. В реальной жизни я бы ничего не понял, но во сне чужой язык не представлял для меня каких-либо трудностей.

— Эй, шакалье племя! — насмехался над черкесами Остап. — Вы сюда воевать пришли или жопы свои показывать? Поднимайтесь ко мне, паскуды, я вас заждался!

Снизу ответили выстрелом. Пуля чиркнула о камень возле сапога азовца.

Остап это почувствовал, но даже не глянул в ту сторону. А вместо того, чтоб поостеречься, лишь громко расхохотался. Именно так он смеялся, почти безумно, когда затевал очередную дурость и в былые времена.

Болгарин с окровавленной повязкой попытался схватить его за локоть.

— Назад! Могут пристрелить. Их много!

— Вот оттого-то мне и весело, брат! — смеясь, Остап небрежно стряхнул его руку.

Он поднял обе шашки. Клинки на миг вспыхнули на солнце, а все еще крепкие руки Ворона закрутили их, словно две мельницы. Сталь свистела так, что ближайшие ополченцы невольно отшатнулись.

Я уже видел этот прием. Давно, на выселках Турова, Остап так играл с Семеном Феофановичем, доводя старого рубаку до белого каления. Только тогда это была тренировка.

Теперь по склону поднимались настоящие враги. Первый спешившийся черкес выскочил на гребень с винтовкой наперевес. За ним появились еще двое. Увидев перед собой одного одноглазого казака, они на долю секунды замешкались, не понимая, что это за самоубийца такой.

Остапу этой доли хватило. Он сам прыгнул навстречу. Левая шашка ударила по винтовочному стволу, отбросив его в сторону, правая прошла снизу вверх. Противник рухнул на колени, а Остап уже разворачивался ко второму.

Тот успел выстрелить почти в упор. Дым скрыл обоих. Ворон вышел из него первым. На левом рукаве черкески расползалось темное пятно, но шаг азовец не сбавил. Клинки скрестились перед лицом противника, разошлись, и черкес повалился спиной на камни.

Третий бросился на Остапа с кинжалом. Азовец пропустил удар мимо, развернулся вокруг противника и подсек его под коленом. Тот еще падал, когда воронья шашка закончила дело.

Снизу уже лезла целая цепь. Люди карабкались по осыпи, цеплялись за камни, прикрывали друг друга огнем. Еще несколько всадников показались дальше, на седловине, обходя русское расположение.

Остап снова засмеялся и пошел вниз, навстречу врагам. Не побежал сломя голову, а спокойно двинулся широкими пружинистыми шагами, будто желал поздороваться со старыми знакомыми.

Встретились.

Шашки работали без остановки. Левая отводила стволы и клинки, правая рубила. Потом руки менялись, и враг не успевал понять, откуда придет следующий удар.

Один черкес вскинул ружье. Остап нырнул под ствол, зацепил его шашкой и рванул на себя. Противник потерял равновесие. Вторая шашка сверкнула у его шеи. Другой ударил сверху. Ворон принял клинок двумя шашками, шагнул вплотную и врезал супостату лбом в лицо. Хрустнул нос, черкес повалился, а Остап уже прошел мимо.

Все происходило невероятно быстро, но сон растягивал эти мгновения. Я видел каждое движение и все равно не понимал, как Остап успевает в одиночку стелить целые толпы черкесов.

Да, он убивал их много, смеясь и не давая никому пощады. Однако и его время от времени находили вражеские пули, штыки и шашки. Ранений было много и любой другой уже лежал бы. Ворон же лишь отмахивался, сплевывал кровь и скалился.

— Слабо! — кричал он по-черкесски. — Очень слабо!

Его шашки вертелись все быстрее. Бывший азовец вовсе не берегся, не отступал, а просто пёр напролом, ломая вражеский строй и внося сумятицу в их ряды.

Очередная пуля ударила его прямо в грудь. Остап качнулся, но устоял. Из уголка рта Ворона потянулась кровавая нитка, потом появилась пена.

Вот тогда мне стало по-настоящему не по себе. Это уже был не тот Остап, которого я знал.

Не сумасбродный балагур, не бешеный азовец, способный шутить в любой ситуации. Человеческого в нем оставалось все меньше. Его тело шло вперед на одной лишь ярости, хотя давно должно было рухнуть.

Повязка на лице промокла от крови. Во время очередного его пируэта узел развязался, и черная тряпица слетела, упав на камни.

Открылась пустая глазница. На залитом кровью лице зияла страшная черная дыра. Но единственный глаз горел так, что противники шарахались от одного взгляда.

В эту минуту в небе над местом схватки раздалось карканье.

Сначала я заметил одного ворона. Потом появился второй, третий. Еще через несколько секунд десятки их кружили в небе.

Откуда они взялись над Шипкой посреди боя, понять было невозможно. Стая кружила над Остапом, виток за витком закручиваясь в черную воронку. Над каменистым склоном будто поднялся живой смерч.

Воронье кричало, хлопало крыльями, падало вниз и снова взлетало, практически касаясь голов сражающихся.

И без того напуганные черкесы, увидев, что птицы пришли на помощь одноглазому безумцу, окончательно дрогнули.

Кто-то заорал, призывая отходить, и без того уже изорванный строй окончательно рассыпался. Люди разворачивались, скользили на камнях, сталкивались друг с другом. Те, кто только поднимался снизу, увидели бегущих и тоже подались назад.

Остап остановился среди иссеченных тел. Он и правда в одиночку отбил атаку.

В этот миг я понял, кого мне напоминает Остап.

Викинга, скандинавского берсерка. Или даже самого бога Одина — тот ведь тоже был одноглазым, седовласым и в сопровождении воронов.

Только вместо доспехов на Остапе болталась изодранная черкеска, а вместо копья были шашки.

Я видел эту удивительную победу собственными глазами от начала до конца и до сих пор не мог в нее поверить. Израненный казак с двумя шашками обратил в бегство целый отряд, уже ворвавшийся в тыл русских позиций.

И только теперь загремело русское «ура». Болгарские ополченцы и солдаты, наблюдавшие за Остапом и тоже до последнего не верившие своим глазам, поднялись и побежали на врага. Кто с винтовкой, кто со штыком, кто с одним только тесаком.

Помощь подошла поздно: черкесы и турки уже и сами катились вниз, их атака захлебнулась.

Остап опустил шашки. Правая рука еще держалась, левая ходила ходуном. Кровь стекала с пальцев на рукоять и клинок. Черкеска превратилась в ворох тряпья. Казак с головы до ног был залит кровью, как чужой, так и своей.

Он покачнулся. Медленно поднял лицо к небу. Единственный глаз следил за черными птицами, продолжавшими кружиться над местом побоища.

Растрескавшиеся и окровавленные губы Остапа в последний раз растянулись в знакомой мне нахальной улыбке.

И азовец рухнул замертво.

Карканье воронов слилось в сплошной гвалт. Камни Шипки поплыли перед глазами, а потом меня резко вышвырнуло из сна в реальность.

Я открыл глаза.

В этот раз надо мной белел ровный потолок, из окна падал непривычно яркий солнечный свет. Луч лежал поперек кровати, подсвечивая чистую простыню. В комнате пахло свежим бельем, лекарствами и немного печным дымом.

Несколько секунд я лежал, прислушиваясь к себе. Под левой лопаткой тянуло, но уже не так сильно. Дышалось свободнее, чем в моменты прошлых пробуждений. Грудь еще отзывалась тупой болью, зато воздух проходил в легкие без прежнего сипения. Голова тоже не раскалывалась, как раньше. Только вот слабость никуда не делась.