Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ) - "Afael" - Страница 28

— Я буду пятым.

Детский голос разорвал тишину. Он прозвучал из-за спин, от двери, ведущей на лестницу.

Все обернулись.

Гришка стоял в дверном проёме с босыми ногами, ночной рубашкой, выбившейся из штанов. Волосы торчком после сна. Он должен был спать наверху с остальными младшими, но вместо этого стоял здесь и смотрел на нас.

Маленький. Серьёзный. С сжатыми кулачками.

Святозар хмыкнул в бороду. Кирилл улыбнулся по-доброму, как улыбаются детской выходке.

— Растёт смена, — сказал он. — Боевой какой.

Тимка фыркнул. Матвей покачал головой, пряча усмешку. Макар смотрел на мелкого с лёгким недоумением.

Все думали, что это игра. Сейчас я потреплю парня по голове, скажу «молодец, но ты ещё маленький» и отправлю спать.

Да только я молчал.

Гришка подошёл к столу. Взялся руками за край лавки и подтянулся, забираясь на неё с ногами. Встал на колени, чтобы быть вровень с мужиками. Лицо его было сосредоточенное и решительное.

— Я слышал, — сказал он. — Вам нужен пятый. Я буду.

Улыбки начали сползать с лиц, потому что они увидели моё лицо.

Я не смеялся и со всей серьезностью смотрел на Гришку так, как смотрю на любого повара, которого оцениваю и прикидываю подойдёт ли он.

Шесть лет. Руки маленькие, но ловкие. Он часто помогает на кухне — режет, мешает, раскатывает тесто. Движения у него всегда точные и без суеты. Моторика идеальная для его возраста. Может, лучше, чем идеальная.

И главное — в его глазах нет страха. Вообще. Он не понимает, что такое «столичные мастера», «регалии» и «авторитеты». Для него это просто слова. Он видит задачу и хочет её решить. Точка.

Ноль зашоренности. Чистый лист.

И около месяца, чтобы написать на этом листе навык работы с яйцами.

— Саш, — голос Матвея был осторожным. — Ты чего молчишь?

Я не ответил, продолжая смотреть на Гришку. Тот смотрел на меня и не отводил глаз. Ждал, что скажу.

— Ты понимаешь, что это не игра? — спросил я.

— Понимаю.

— Там будут взрослые. Настоящие мастера. Они будут готовить по-настоящему и ты тоже будешь готовить по-настоящему. Один. На арене. Перед тысячами людей.

— Понимаю, — повторил Гришка. Голос его не дрогнул.

— Если проиграешь — проиграет вся команда. Ты подведёшь всех нас. Меня, Матвея, Тимку, Макара. Всех.

— Не проиграю.

Я смотрел в его детские глаза, но в глубине этих глаз уже разгорался голод. Желание доказать и победить. Гриша уже хотел быть лучшим.

Да, он ребёнок, но он ребёнок из моей стаи.

И у него было то, чего не было у повара Кирилла — огонь в душе.

— Хорошо, — сказал я. — Твоя стихия — Начало Жизни. Яйцо. Будешь пятым.

Тишина была такой плотной, что я слышал, как потрескивают угли в печи. Где-то наверху скрипнула половица. Ветер свистел за окном

Иларион закашлялся. Он пил сбитень и поперхнулся. Кирилл застыл с открытым ртом, забыв его закрыть. Матвей смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Тимка побледнел. Макар вцепился пальцами в край стола.

Святозар медленно опустил свою чашку и посмотрел на меня прищуренным взглядом. Будто пытался понять, спятил я или вижу что-то, чего не видят другие.

— Саш, — Матвей наконец обрёл голос. — Ты… ты серьёзно?

Я не ответил.

Гришка выпрямился на лавке. Кулачки его разжались.

— Когда начинаем? — спросил он.

Глава 14

Управа Михаила Игнатьевича располагалась в бывшем купеческом доме на углу Торговой улицы. Ещё месяц назад здесь было пусто и пыльно, а теперь за окнами мелькали силуэты писцов, скрипели перья, хлопали двери. Бывший посадник не терял времени даром — он уже собрал штат и запустил машину, которая должна была провернуть самое грандиозное событие в истории Севера.

Мы пришли первыми.

Михаил Игнатьевич встретил нас в большом зале на втором этаже. Длинный дубовый стол, застеленный тёмно-зелёным сукном. Стулья с резными спинками. На стенах — карты города и Посада, исчерченные пометками. В углу — конторка с кипами бумаг, за которой сидел молодой писец и что-то строчил, не поднимая головы.

Иларион опустился в кресло во главе стола с видом человека, который привык сидеть во главе любого стола. Святозар занял место по правую руку от него, положив ладони на подлокотники. Я сел напротив двери, чтобы видеть, как войдут наши гости.

Михаил Игнатьевич остался стоять у окна, опираясь на свою трость. Он нервничал, хотя старался этого не показывать. Я его понимал — сегодня решалось слишком многое.

Ждать пришлось недолго.

Сначала послышались шаги на лестнице. Потом дверь распахнулась, и в зал вошёл Всеволод.

Великий Князь Северных земель был одет в чёрный кафтан с серебряным шитьём. Ни кольчуги, ни меча — это были переговоры, не война. Но даже без оружия от него исходила давящая сила. Он окинул зал взглядом, задержался на Иларионе, на Святозаре, и наконец посмотрел на меня.

В его глазах не было ненависти. Только расчётливое презрение.

За ним вошёл Оболенский. Ревизор был высок, сухощав, с аристократическим лицом и внимательными серыми глазами.

Последним протиснулся Белозёров. Посадник выглядел так, будто не спал трое суток. Под глазами залегли тёмные круги, лоб блестел от испарины, пальцы нервно теребили край кафтана. Он старался держаться за спиной Оболенского, будто надеялся остаться незамеченным.

Не выйдет. Сейчас мы с вами поиграем.

Князь сел напротив Илариона. Оболенский занял место по его правую руку, Белозёров — по левую, на самом краю стола. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым.

Несколько секунд все молчали. Изучали друг друга. Примерялись.

Оболенский смотрел на меня с прищуром. Я видел в его глазах работу мысли — он что-то знал. Может, про Посад. Может, про стройку. Он понимал, что мы затеяли что-то большее, чем кулинарный поединок, и готовился дать бой.

Что ж. Посмотрим, кто кого.

— Начнём, — сказал Всеволод. Голос его был ровным, но под этой ровностью клокотало раздражение. — Мы здесь, чтобы обсудить правила турнира. Говори, повар.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— С удовольствием, Государь. Но сначала давайте определимся с главным — где и как пройдёт наш поединок.

Всеволод откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Турнир пройдёт в закрытом формате, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — На заднем дворе моей резиденции. Присутствовать будут только судьи и высшая знать. Никакого балагана и черни не будет.

Он произнёс это так, будто зачитывал указ. Дескать дело решённое, обсуждению не подлежит.

Оболенский едва заметно кивнул. Белозёров промокнул лоб платком.

Я молчал и смотрел на Князя с лёгкой, и даже несколько сочувственной улыбкой.

— Что? — Всеволод нахмурился. — Ты не согласен?

— Государь, — я развёл руками, — ты, конечно, волен устроить всё как пожелаешь. Это твоё право. Но позволь спросить — зачем тебе закрытое соревнование?

— Затем, что это дело чести, а не ярмарочное представление для смердов.

— Понимаю, — я кивнул. — Дело чести. Но вот какая штука получается, Государь…

Я подался вперёд, положив локти на стол.

— Ты поставил на кон пять районов Вольного города. Ставки такого размера — это политическое событие, о котором будут говорить очень долго.

Всеволод молчал, глядя на меня немигающим взглядом.

— Если провести турнир за закрытыми дверями, — продолжал я, — о нём узнает пара сотен человек. Слухи, конечно, разойдутся, но слухи — это не то же самое, что живое свидетельство. А вот если сделать это публично, на глазах у тысяч зрителей…

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— … тогда твоя победа станет легендой. История о том, как Великий Князь лично вызвал дерзкого повара и растоптал его при всём честном народе. Об этом будут петь баллады. Это войдёт в летописи.

Я видел, как дрогнули глаза Всеволода. Он был тщеславен, и я бил именно в это место.