Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 46

Час прошёл. Смолиной не было.

Первые минут двадцать сверх срока мы шутили. Саня предположил пробки, потом пробки из-за дождя, хотя сушь за окном стояла третью неделю. Ксюша дважды протёрла чистую стойку. Потом шутки кончились сами собой, и в приёмной стало слышно, как в стационаре журчит поилка.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша не выдержала первой. — А может, не надо было её отправлять? Может, надо было по-человечески, сесть, поговорить…

— Поговорить я с ней успею, разговором такое не проверяется, Ксюша. На словах она мне ответит правильно, у неё выучка, она любой этический тест сдаст на пятёрку, не приходя в сознание. А бланк, из чужих рук. Чужая печать, чужая лаборатория, меня рядом нет. Реакция будет стопроцентно её.

Днём эта логика звучала стройно, как хороший план. В сумерках, под журчание поилки, она звучала как оправдание, и разница между этими звучаниями мне сильно не нравилась. Второй час пошёл на середину. Я успел прикинуть худшие варианты, звонок в надзор она сделать не могла, бланк у неё, зверь у девочки, адреса в бланке нет… Прикидка помогала слабо.

С жёрдочки, из полутьмы, раздалось негромкое, вполголоса, строго для своих:

— Объект на подходе. Дистанция тридцать метров. Походка… — Феликс сделал паузу военного наблюдателя, подбирающего термин, — нештатная.

И тут же, услышав шаги на крыльце, комендант окаменел обратно в обычную сову.

Колокольчик ударил о дверь.

Смолина стояла на пороге, и выглядела она так, как не выглядела ещё ни разу, красная, взмокшая, с прилипшей к виску прядью, и непонятно было, от вечерней духоты это или от бешенства. Бланк она держала в кулаке, смятым по краю.

И с порога, вместо доклада по форме, впервые на моей памяти без своего ровного тона:

— Я заставила их переделать анализ. Три раза!

Глава 15

Дверь за ней закрылась.

Я не спешил. Внутри у меня всё стояло по местам, план отработал, оставалось снять результат, и снимать его следовало холодными руками. Я сел за стойку, сложил перед собой ладони и посмотрел на Смолину.

— Переделать, — повторил я. — Трижды. На каком основании, Екатерина Андреевна?

Краем глаза я видел диспозицию флангов. Ксюша застыла у стеллажа, прижав к груди журнал записи. Саня стоял у двери подсобки и беззвучно молился всем богам логистики разом, чтобы Петрович не раскололся и чтобы девчонки с приёмки внезапно забыли русский язык.

Смолина сделала два шага от двери и остановилась напротив стойки. Прядь так и липла у неё к виску, но голос уже возвращался в рабочий регистр, слово за словом.

— На основании клинической картины, Михаил Алексеевич. Докладываю по порядку. Результат срочной панели — маркер эфирной нестабильности положительный. Я ознакомилась с бланком на месте выдачи. Результат категорически не соответствует состоянию животного.

— Вот как.

— Именно так. Я осматривала его, я держала его в руках. Я пальпировала конечность по всей длине, включая зону старого перелома, и зверь позволил мне это сделать без седации и даже без фиксации. Зверь с врождённой нестабильностью фона так себя не ведёт. Никогда. Нестабильный фон, это гипервозбудимость, это паническая моторика при любом контакте, он бы бился в коробке до травмы. А этот сидел у меня под руками и шевелил носом.

Она выложила всё это по-врачебному пронумерованными фразами, и с каждой фразой я мысленно ставил галочки. Клиническое мышление, есть. Доверие рукам и глазам выше доверия бумаге, есть. Упрямство, сейчас проверим объём.

— Допустим. И вы потребовали пересдачу.

— Я потребовала повторный анализ из того же образца. Маркер положительный. Тогда я потребовала повторный забор реактивов и калибровку анализатора, у них по журналу калибровка была утром, но я настояла. Третий результат, положительный. Лаборатория стояла на своём до конца.

«Ещё бы она не стояла», — подумал я с тёплым чувством к Петровичу. Человек с таким упорством держал оборону против синдикатской выучки, что премию ему следовало выписать в двойном размере и рыболовными снастями.

— Три положительных подряд, — подвёл я. — Из аккредитованной лаборатории. — Так точно.

Смолина шагнула к стойке и положила передо мной бланк. Разгладила смятый край ладонью и отступила на шаг.

Дальше она молчала и смотрела на меня.

Она всё понимала, я видел это по глазам. Понимала, что означает этот лист по протоколу, уведомление в ГосВетНадзор, изъятие, и короткая казённая процедура в конце, о которой в документах пишут словом «утилизация».

Понимала, что решение принимает главный врач. И стояла передо мной, вытянувшись, взмокшая, с остатками бешенства под кожей, и ждала этого решения, как ждут приговора не себе.

В стационаре тихо журчала поилка. Феликс на жёрдочке изображал чучело так старательно, что не двигались даже перья.

Я взял бланк. Повертел, посмотрел на просвет, зачем-то щёлкнул по печати ногтем. Потом глубоко вздохнул.

— Что ж, — сказал я. — Картина ясная. Маркер положительный, подтверждён трижды, документ официальный. Порядок есть порядок, Екатерина Андреевна. Готовьте уведомление в ГосВетНадзор, бланк подошьёте к карте. Девочке позвоним завтра… пусть попрощается с найдёнышем, время на это надзор даёт, они не звери.

Договорить про гуманность надзора я не успел.

— Нет.

Я поднял глаза. Ледяная броня, которую я неделю изучал на прочность, треснула наконец по-настоящему, со звоном, и из трещины хлынуло.

— Никакого уведомления я готовить не буду, — Смолина говорила быстро, звонко и щёки у неё горели уже без всякой жары. — Вы понимаете, что вы сейчас произнесли? Зверь клинически здоров! Единственный маркер, три раза из одной лаборатории, при полном несоответствии картине! А даже если фон дикий, есть стабифон! Курс капельниц! Амбулаторно, две недели, копеечная схема, после курса фон в бытовой норме и зверь живёт дома до старости! Это делают все! Каждый практикующий фамтех в этом городе прокапывает таких найдёнышей тихо и пишет «норма», потому что протокол писали десять лет назад, когда стабифона не существовало! Я ушла из Синдиката, чтобы лечить зверей, а не вот это вот всё! Не подшивать детских кроликов под утилизацию, потому что бумажка велела!

— Вот так, значит, — сказал я негромко и поднялся из-за стойки. — Против протокола идёте. Против закона, Екатерина Андреевна. Ради кролика.

— Да!

Ответ вылетел мгновенно, и по глазам было видно, что она уже посчитала цену этого «да». Испытательный срок и вся её аккуратная жизнь на новом месте легли сейчас на стойку рядом с бланком.

А потом её понесло на последнем дыхании, уже без расчёта,

— И знаете что. Я к вам шла работать, потому что о вас говорят — «этот лечит». «Этот вытаскивает». Он не такой как все. Я две недели смотрела, как вы работаете, и верила, что попала к врачу. И я разочарована, что вы не такой!

Стало тихо. Саня у подсобки перестал дышать. Ксюша прижимала журнал к груди с такой силой, что пружина переплёта отпечаталась бы на ней насквозь.

Я усмехнулся, взял со стойки смятый бланк и разорвал его пополам.

— Поздравляю, Екатерина Андреевна. Экзамен сдан.

Она смотрела на половинки бланка у меня в руках и не понимала. Я сложил половинки ещё раз и отправил в корзину.

— Никакого ГосВетНадзора не будет. Никто у девочки кролика не заберёт. Прокапаем, пересдадим анализ, зарегистрируем через клинику-партнёра как здорового пета, и через месяц про эту историю будут помнить только ваши нервы. А сегодняшний вечер был проверкой. Мне нужно было увидеть, что вы сделаете с таким бланком в руках. Наедине с ним, без подсказок и без правильных слов, которые вы отлично умеете говорить. Я увидел.

До неё доходило слоями. Сначала ушло бешенство, а на освободившееся место пришла злость уже другого сорта, адресная.

— Вы… — она втянула воздух. — Вы отправили меня в лабораторию. В жару. Вы стояли тут и изображали «порядок есть порядок». Вы… водили меня, как… Это была постановка⁈