Эрни. Мнения одной моралистки - Хольцфогт Анна - Страница 45

Криминаль-комиссар Карл Донат вскоре ушёл, звякнув дверным колокольчиком. До сих пор у Фрица в голове вертелось только одно: «Господи! Спасибо Тебе, что здесь не было Эрни! Ведь она могла оказаться тут, когда… И тогда бы… Но нет, она жива, с ней всё в порядке. Слава богу…»

Теперь он остался с Вернером наедине. Придвинул стул поближе к дивану. Сел. Надо что-то говорить, чтобы отвлекать, успокаивать умирающего.

— Всё будет хорошо, герр Раух… То есть Вернер. Ведь мы с тобой «кровные братья», да?

Фриц мягко усмехается, и даже раненый слегка приподнимает уголок рта.

— Ты не беспокойся. Врач будет тут с минуты на минуту. Тебя отвезут в Шарите, я сразу же скажу Эрни, и она приедет, как только будет можно.

Вернер неожиданно открывает глаза, и Фриц внутренне вздрагивает: взгляд, обращённый на него искоса, из-под приподнятых бровей, показался ему похожим на её взгляд. Когда всё закончится, он должен будет ей сообщить.

Фриц берёт руку Вернера. Эта рука прикасалась к телу Эрни. На этом самом диване они… О Господи!

— Всё будет хорошо, ты поправишься — у меня на такие вещи глаз намётан. Уж поверь моему опыту.

Кажется, и правда верит. Значит, надо держаться и продолжать врать.

— Не знаю, поймаем ли мы тех двоих. Сделаем всё, что возможно, — глядишь, и удастся. Но скоро всю их бандитскую шайку прикроют. Уверяю тебя: в правительстве и в полицай-президиуме ещё остались здравомыслящие люди. Да и все мы… Не настолько же мы тупые, чтобы допустить новую войну! Всё образуется. Сейчас обстановка накаляется, но после кризиса всё встанет на свои места.

Пожалуй, это уже чересчур: ври да не завирайся. Хотя… Ничто не вечно. Наверное, когда-нибудь и правда «всё будет хорошо», только вот когда? Один ли Вернер этого не увидит? Рука холодная. Потому что он умирает? Или она у него всегда такая? У Эрни часто бывают очень холодные руки.

Отец наш, сущий на небесах…

— Держись, Вернер. Потерпи ещё немного. Всё будет в порядке.

А может, и правда обойдётся? Пульс слабый, но есть. Удар, ещё удар. Ничто не выглядит надежнее и стабильнее, чем жизнь в её элементарных проявлениях. Сколько сокращений уже сделало сердце этого человека? Миллиард? Сколько раз он вдыхал и выдыхал? После каждого вдоха следовал новый, и вдруг какой-то из сотен миллионов станет последним? Нет, такого просто не может быть. Жилка на запястье билась, билась, а теперь перестанет? Именно сейчас, когда он, Фриц, держит эту руку? Немыслимо.

Да святится имя Твоё, да приидет… Господи, прошу Тебя, пусть он выживет! Прости ему его грехи, и мне, и Эрни… Как я ей скажу?

— Всё будет хорошо, врач обязательно поможет…

Господи, пожалуйста, пусть мне не придётся ей сообщать! Прости, что даже в такой момент я думаю о себе. Прости, если в глубине души я хотел этого. Нет, я этого не хочу! Сделай так, чтобы он выжил!

— Вернер… Ты правда не держишь на меня зла… из-за Эрни?

Рука Фрица почувствовала пожатие — совсем лёгкое, но всё-таки различимое.

— Я рад этому. Очень рад. Ты поправишься. Посмотри на меня! Обязательно поправишься! Врач едет. Всё будет хорошо!

Господи! Как сказать Эрни?! Как сказать Эрни…

Врач действительно приехал. За несколько минут до этого Фриц закрыл Вернеру глаза и ласко-вым движением большого пальца начертил крестик у него на лбу.

После похорон Эрни провела с Фрицем весь день и часть вечера. Потом проводила его в президиум, где он должен был дежурить до утра. Потом зашла в Мариенкирхе, посидела там какое-то время, вышла, пересекла Шпрее по мосту Кайзера Вильгельма, повернула направо. Люстгартен, Собор, Старый музей, Новый музей, недавно открытое здание Пергамона, ну и наконец Музей кайзера Фридриха. Перед ним, на самом «носу» Музейного острова, между двух лёгких крыльев моста Монбижу, Эрни остановилась. Изящное закругление многоколонной громады довольно чётко отражалось в воде. Было удивительно тихо для глубокой осени. Освещённые овальные окна барочного купола колыхались на поверхности, как три луны.

Когда Эрни была ребёнком, мосты и высокие балконы странно дразнили её. Мысль о падении была одновременно и пугающей, и притягательной. То есть пугала именно своей притягательностью. Совсем маленькой, выходя за двери квартиры, Эрни замирала у чугунных перил и смотрела сквозь них на чёрно-белое шахматное поле внизу. Она боялась не упасть в пролёт (при её тогдашнем росте это было бы невозможно), а перелезть и прыгнуть. Просто так — себе самой назло. Несколько раз, если мама оставляла её на кухне одну, она подносила к животу нож и слегка замахивалась, но в нужный момент рука неизменно останавливалась. Со временем эти эксперименты перестали быть интересными и забылись.

Тот факт, что сегодня Эрни о них вспомнила, ничем не объяснялся и ничего за собой не влёк. У неё были люди, ради которых следовало жить, но даже не будь их, она бы не спрыгнула. Тем более не утонула бы. Утопиться, сбросившись отсюда, не так уж легко, если ты хорошо плаваешь. Эрни где-то прочла, что для того, чтобы совершить самоубийство, мало нежелания жить. Нужно еще очень сильное желание умереть.

Вернеру нравилось стоять на этом мосту. Джеймсу наверняка тоже, хоть Эрни никогда не целовалась с ним здесь. Она любила их обоих. Вероятно, сильнее, чем осознавала. Вполне осознать любовь к Фрицу было ещё не поздно. И это стоило сделать не только потому, что теперь он остался у неё один.

На следующий день Эрни последний раз пришла в книжный магазин Вернера. За расчётом. Сквозь дверное стекло, которое уже заменили, она увидела бежевый твидовый пиджак с полупояском на спине. Небрежно ссутуленные плечи. Руки в карманах брюк. Услышав колокольчик, брат Вернера поднял голову и быстро развернулся одним корпусом.

— Фройляйн Шёлер!

Какая-то лампочка, загоревшаяся внутри Эрни секунду назад, лопнула, вызвав противную вибрацию. К лацкану бежевого твидового пиджака был приколот партийный значок: чёрная свастика в белом кружке на красном поле.

— Вы пунктуальны, фройляйн Шёлер, благодарю вас.

Ей пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы оторвать взгляд от значка и посмотреть в лицо. Её затошнило. Тот же высокий лоб. Губы шевелятся так же. И так же поджимаются на концах фраз. Как много сходства… и как много несходства. Этот герр Раух на пару лет младше Вернера, а кажется, что старше. Бывают такие физиономии, которые старообразны чуть ли не с детства. Хотя ребёнком он, наверное, всех умилял: светлые волосы, большие голубые глаза… Что-то паучье ощущается в этом сухом лице. В не по годам резких скобках, прочерченных от носа к углам рта, в узких скулах, во взгляде.

— Я просмотрел книги учёта и не могу не признать, что вы прекрасно справлялись со своими обязанностями. Отчасти даже с обязанностями моего брата. Наша семья признательна вам за это, и, поверьте, мы бы оставили место за вами, если бы сочли разумным и целесообразным сохранить магазин. Но он никогда не приносил хорошей прибыли (не по вашей вине, разумеется), да и вообще всё это… — элегантная рука герра Рауха нарисовала в воздухе полукруг, — не соответствует духу времени.

Эрни молчит.

— Вот, прошу вас. Здесь ваша страховая карточка, налоговая карточка, наилучшие рекомендации, ну и, конечно же, ваше жалованье. За весь месяц с небольшой премией. Обращаться в службу занятости вы можете начиная со следующего месяца, ну а пока я бы посоветовал вам заняться просмотром объявлений и рассылкой писем.

— Благодарю вас.

— Подпишите ведомость, пожалуйста. Спасибо. Да, здесь наверняка остались ваши личные вещи. Прошу вас, собирайтесь без спешки. Вон та коробка вам подойдёт? Можете взять её. И ещё, фройляйн Шёлер… личные вещи моего брата… В его квартире наведёт порядок наша матушка, ну а здесь… Не могли бы вы взять это на себя? Всякие мелочи: авторучки, записные книжки, расчёски… Для вас они, возможно, представляют некую… не поймите меня превратно… сентиментальную ценность, ну а я всё равно не привык пользоваться чужими вещами. — Проследив за взглядом Эрни, герр Раух слегка смутился. — Ах, пиджак? Ну, видите ли… мать настояла, чтобы я его надел. Говорит, сейчас, когда у стольких людей нет денег даже на самое необходимое, грешно выбрасывать такую добротную недешёвую одежду. Почти не ношенную.