Эрни. Мнения одной моралистки - Хольцфогт Анна - Страница 44

Сейчас для таких людей настали тяжёлые времена. Но перемена, которую Эрни заметила в Джеймсе сегодня, вряд ли объясняется этим. Он красив и весел, как всегда. Ну или почти. Настолько, насколько может быть красивым и весёлым тяжело больной человек. Эрни мысленно заметалась. Как себя повести? Спросить, что с ним? Выразить сочувствие? Заботливая сиделка у него наверняка уже есть. Вероятнее всего, по уши в него влюблённая. Ещё есть мать, сестра, женщины, с которыми его связывает многолетняя любовь-дружба. Если она, Эрни, и может ему чем-то помочь, то точно не состраданием.

— Поедем куда-нибудь? Поужинаем вместе? Этим ты доставила бы мне большую радость.

Она улыбается, твёрдо решив доставить ему все радости, какие он ещё способен воспринять.

Они едут в один из тех ресторанов, куда Эрни никогда не ездила ни с Фрицем, ни с Вернером. Столики расположены в уютно притенённых нишах, с обеих сторон стоят мягкие диванчики. Эрни садится не напротив Джеймса, а рядом с ним. Раньше она никогда не думала, что их эпизодические, ни к чему не обязывающие встречи так уж важны для неё. А теперь ей вдруг захотелось завыть в голос. Она поняла, что в последний раз видит это лицо, слышит этот голос и чувствует прикосновение этих лёгких пальцев, что скоро запах Джеймса останется только на шарфе, который он сейчас снял с шеи, и что чья-то рука скоро закроет ему глаза. Сколько боли в них отразится, прежде чем это произойдёт!

Эрни чувствует: молитва о выздоровлении была бы бессмысленна. Нельзя просить того, во что уже не веришь. Поэтому, улыбаясь Джеймсу, она молится только о том, чтобы он страдал как можно меньше. И чтобы на сегодня его болезнь получила выходной. Эрни врёт ему, призывая Бога в сообщники.

Вероятно, её молитва услышана. Или его. Так или иначе, обоюдный обман остаётся неразоблачённым. За весь долгий вечер не происходит ничего такого, что не позволило бы ей делать вид, будто она ни о чём не подозревает, а ему — будто он не замечает её притворства. Отчаянного, страстного, вдохновенного и такого искреннего. Иногда во лжи больше настоящего, ничем не придавленного чувства, чем в честности. А значит, и правды во лжи иногда больше, чем в самой правде.

Джеймс заказал омара и красного игристого вина. Сам ест мало, но ловко достаёт из панциря белое мясо и кормит им Эрни. Привычка ухаживать за дамой, как за ребёнком, — одна из подкупающих особенностей уникального стиля соблазнения, присущего Джеймсу Эффингеру. Его движения спокойны и ласковы, когда он намазывает поджаренные ломтики хлеба маслом и подкладывает их Эрни. В какой-то момент она берёт его руку и, перевернув ладонью вверх, целует.

Однажды Джеймс обмолвился, что с юности очень любит квартет Брамса для фортепьяно и струнных соль-минор. Эрни никогда не слышала этой вещи, но где-то через месяц после встречи на Курфюрстендамм, тёмным осенним утром, включила радио на кухне у Кернеров и с первых же тактов узнала его — тот самый квартет. Отдалённая фортепьянная тревога, подхваченная голосами скрипки, альта и виолончели, очень быстро переросла в бурю и так же быстро стихла, уступив место безмятежности, но прояснение было недолгим… Сбавляя, резко сбрасывая или снова набирая темп, постоянные метаморфозы не утрачивали напряжённости и скоро стали почти мучительными. Звуки то наступали мощными аккордами, то рассыпались и барабанили, как ледяные капли по поверхности озера, то размашисто скользили, то задерживали и притягивали друг друга, то переливались щекочущим перламутром, вызывая чувственный отклик. Градины вытягивались в нитку, закручивались ускоряющейся спиралью и наконец сливались в единую ленту, которая вдруг становилась мягкой до внезапных горячих слёз. Эрни стояла у кернеровского окна, но видела не пустырь, вернее, не только его. Она видела, как будто бы сверху, всё то, что любил Джеймс: изгибы Шпрее в полукольцах мостов… призрачно строгие коридоры Колоннадного двора… заросший сиренью, яблонями и золотым дождём фахверк баварского городка, откуда Эффингеры родом… Париж, где сама Эрни никогда не бывала… Буду и Пешт, устремлённые друг к другу с двух берегов Дуная… луковицы барочных колоколен над лавандовыми полями… тёплые цвета прохладных вин, матовый блеск фрачного атласа и глянец туфель, торжественно светящийся хрусталь парадных залов и отчаянно весёлую темноту модных заведений минувшего десятилетия… розовые полоски на галстуке, который Джеймс повязал в прошлый раз, чтобы хоть немного заглушить кричащую бледность лица. Неудивительно, что он любил эту музыку: она повторяла линии его губ, очерчивала профиль, гладила тело. В ней было много боли, волевого напряжения, победоносного упорства, жадной спешки, сладко-горькой усталости и легкомыслия, порождённого страданием. Но больше всего — любви. Самой разной: плотской и платонической, простой и сложной, короткой и долгой, к знакомому и незнакомому, к простому и утончённому, к женщинам и мужчинам, счастливой и несчастливой… В конце концов всё это сливалось в сплошной любовный вопль, обращённый к миру, к жизни.

Прежде чем музыка отзвучала, Эрни поняла: Джеймс Эффингер умер.

Место преступления выглядит тошнотворно заурядно. Витрина книжного магазина разбита, пол забрызган кровью и чернилами, закидан предметами, сброшенными с прилавка и полок случайно или намеренно. Преступник действовал явно не по плану, а, так сказать, «по вдохновению». Хозяина, лежавшего в луже собственной крови, перенесли во внутреннюю комнату и положили на диван.

— На два слова, — говорит Донат Фрицу, и тот отходит от раненого, продолжая смотреть на него почти безотрывно. — Что с тобой? Ты сегодня как в первый раз…

— Извини. Сейчас всё сделаю…

— Да нечего тут делать — я не к тому. Он тебе кто? Друг? Или ты просто нездоров?

Фриц пару секунд молчит.

— Да, он мне друг.

— Вот оно что… Сказал бы сразу! Ну иди к нему, а я тут всё сфотографирую.

— Карл? — Фриц взглядом просит комиссара Доната выйти с ним за портьеру и спрашивает очень тихо: — Думаешь, у него есть шансы?

Донат качает головой и так же тихо отвечает:

— Мне очень жаль, Фриц.

— Тогда ты тут заканчивай и езжай в управление. Я останусь. Потом вызову машину и опечатаю магазин.

Фриц возвращается к раненому. Из-за портьеры, как из тумана, доносится щёлканье фотоаппарата и голос Карла:

— Фейхтвангер, Цвейг, Кафка, Йозеф Рот… На Тухольском нацарапана свастика. Фрейд… Маркс… Спинозу почему-то оставили на полке — проглядели или не знали… Выпуску «Айгене» с обнажённым юношей не поздоровилось, зато газету «Фройндин» с двумя одетыми дамами не тронули. Видать, решили, что там советы по вязанию для немецких матерей. Похоже, эти ребята приближались к газетным киоскам, только чтобы купить сигарет. Тех, кого побросали на пол, и подавно не читали. Так, а тут у нас что? Скомканный листок… Посмотрим… Карикатура: господин воткнул трость в песок и выводит мочой свастику. Подпись: «Служение народу». Ну что ж, по-моему, всё ясно.

Портьера снова раздвигается, Карл входит во внутреннюю комнату и останавливается перед диваном.

— Герр Раух, вы меня слышите?

Вернер утвердительно опускает веки.

— Очень хорошо. Я понимаю, что вам сейчас, к сожалению, тяжело разговаривать. Давайте я буду говорить, а вы моргайте, если я прав. Согласны? Замечательно. Итак: вы уже собирались закрываться, когда в магазин ввалились… Сколько их было? Двое? Запишем… Двое в униформе… СС? СА? СА… Пьяные? Так… Они понесли всякую ахинею вроде того, что вы в своей лавочке распространяете еврейскую и коммунистическую пропаганду. Стали рвать газеты и журналы, швырять на пол книги. Верно? Вы попытались призвать их к порядку, между вами завязалась борьба, и вдруг один из двоих ударил вас ножом. Увидев кровь, они запанико-вали и смылись. Вы дотянулись до телефона, позвонили нам, потом попытались самостоятельно дойти до этой комнаты, но не смогли, упали. Лежали на полу до нашего приезда. В магазин ещё кто-нибудь входил? Нет? Что ж, спасибо, герр Раух. Врач уже едет. Ваш друг останется с вами и проводит вас в больницу. Родные смогут навестить вас там, но если вы хотите вызвать кого-то прямо сейчас… Нет? Вы правы, пожалуй, не стоит их понапрасну пугать. Ох, ну и времена пошли! Даже споры о литературе заканчиваются поножовщиной. Мы с вами ещё увидимся, герр Раух, когда вам станет лучше. Честь имею!