Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 4

Это — чего не делать. А что делать? Вот что: работать как можно лучше. Не пытаться «изменить историю» — как ее вообще один красноармеец изменить может? Правильно — никак. Стратегия поведения — постепенно проявлять себя в том, что не вызывает подозрений: меткая стрельба — сошло бы за дар, физическая выносливость — за деревенскую. Тактическое чутьё — нет. Это уже подозрительно. Будет сильно надо — развернусь в полную силу, но пока как будто не надо.

Дальше — учить язык. Прежде всего свой родной русский — сейчас у него немного другая форма, с другими крылатыми фразами, оборотами и ритмом. К счастью — не настолько «другими», чтобы мешать мне понимать окружающих, а им — меня.

Еще: учиться, блин, жить. Портянки я наматывать умею, трехлинейку разобрать — обслужить — собрать смогу, а стрелять — тем более. Мыться-стираться в любых условиях умею — вон, деду уже показал.

Дальше…

Дальше я не смог ничего придумать. Солнце почти зашло, глаза слипались, тихое гудение в голове стало даже уютным. Спать.

Мне снилось Работино. Хата, плитка, чайник. Кефир, заколдовывающий пауэрбанк. Тихий с Лёхой в углу. Серп и молот на телевизоре. Я стоял у окна и смотрел в темноту. Я знал, что сейчас спрошу про термуху, Лёха что-то ответит, а я не услышу. Я знал, что произойдёт. Я хотел сказать что-нибудь ещё — что-то важное, что не успел, но губы меня не слушались:

— Лёх, у тебя термухи лишней нету? Моя — насмерть.

Лёха что-то ответил. Я не расслышал.

Когда я открыл глаза, стояла ночь. В щелях крыши сарая — яркое звездное небо. Кто-то хлопнул дверью сортира, а я не сразу понял, где нахожусь. Вспомнил. В груди опустился камень. Я-то почему-то живой, вот здесь, а мужики? А может только меня накрыло, а они попили чаю за меня? Не знаю. Не важно. Где-то далеко на западе гудела артиллерия, и я понял, что только на западе — голова прошла.

Закрыв глаза, я повернулся к артиллерии спиной и уснул снова.

Глава 3

Три или четыре орущих петуха хрипло пытались перекричать друг дружку. В щелях крыши виднелось бледно-желтое рассветное небо с тонкими, белыми тучами. Совсем такое же, как было там. Сено пахло пылью, в глубине и по углам шуршали мыши. Одна, наглая, пристроилась прямо на моем животе и с писком нырнула в солому, когда я сел.

Здоров!

Гимнастёрка, повешенная вечером на жердь у сарая, высохла. Умывшись остывшей за ночь водой из бадьи, я встряхнулся, переоделся, намотал портянки, натянул сапоги, заправился, встряхнул пилотку. Бадья ещё стояла на месте. Где-то на западе тихо побухивало. Тяжело там.

Зубковой в хате не было. На столе — чистая клеёнка, тазы пустые, инструменты в железной коробочке у стены. Дед-санитар спал на лавке у печки, накрытый тёплым тулупом. Я не стал его будить. Раненый дядька на дальней койке тяжело дышал. Спал. Лицо серое, испарина на лбу, но дышит ровно — выживет.

Я вышел во двор и сел на крыльцо ждать. Сделавшие свое черное дело петухи умолкли, замычали коровы, заблеяли козы. Утренний воздух пах росой и огородами. По улице захлопали калитки — коровам пора пастись.

Зубкова пришла минут через двадцать, с эмалированным ведром воды. Гимнастёрка свежая, волосы мокрые. Лицо за ночь не сильно изменилось — те же синяки под глазами, тот же узкий рот. Только злость, кажется, стала чуть глуше.

— Уже на ногах? — спросила она, не удивляясь.

— Так точно.

— Голова?

— В порядке.

Она поставила ведро на крыльцо, отошла на пару шагов, осмотрела меня и велела:

— Походи.

Я прошёлся по двору туда-сюда. Прямо. По одной линии. Она смотрела.

— Нормально, — оценила она. — Здоров.

— Не помню ниче, — напомнил я.

— Вспомнишь, — отмахнулась она. — Щас записку дам.

Какую? Типа больничный лист?

Она зашла в хату, через минуту вышла с обрывком серой бумаги. Карандашом — корявыми, быстрыми буквами — три строки и подпись.

— Спасибо, доктор.

— Не болей, — приказала она и ушла в хату. Я постоял ещё секунду, посмотрел на её спину — узкую, прямую, в сухой гимнастёрке. Подумал, что Зубкова сейчас пойдёт к раненому, и работа у неё на сегодня уже началась.

Подумал и вышел со двора. Так, а как мне до позиций добираться?

Деревня называлась Татарка — это мне рассказал дед Митрич, везущий на позиции пару ведер молока и три мешка картошки. Торгует, но частным извозом не промышляет — согласился довезти бесплатно.

Дорога была оживленнее, чем вчера вечером. Подводы ездили туда-сюда: пустые и с ранеными — в сторону хат, с тюками и мешками — как у Митрича — обратно. Подвода тарахтела. Пыль вставала за нами лёгким облаком и медленно оседала.

— Не думал уж, что еще до войны доживу, — спокойно рассказывал Митрич. — Я ж, мать ее, в Империалистическую воевал, потом — в Гражданскую. Думал — детям да внукам не придется, а немцы, суки недобитые, вон че творят! — он кивнул на запад, где продолжала время от времени работать артиллерия.

— Я бы и сам ружо взял да с вами, сынки! — вздохнул дед. — Но куда уж мне? Вон — с палочкой кое-как ковыляю.

— Не, бать, — покачал я головой. — Ты свое отвоевал, наш черед теперь. Тяжко будет, но наваляем немчуре так, чтобы хватило лет на восемьдесят.

— А чей-то на восемьдесят? — хмыкнул Митрич. — Ты давай не филонь, бей так, чтобы на полные сто!

— Постараюсь, бать, — пообещал я.

Сделаю, что смогу.

Вокруг проплывала степь — сухая, пожелтевшая, в полыни. Скрипели цикады, слева, метрах в двадцати, проскочил суслик — встал столбиком, проводил нас взглядом, нырнул обратно. Природа жила, ничего не желая знать о войне.

Я думал о Зубковой. О том, что в этой войне — до сорок пятого ещё четыре года, и доктор до тридцатилетнего возраста может быть доживёт, а может быть и нет. Подумал и выбросил из головы — незачем.

Дорога поднялась на пологий бугор, и я увидел позиции.

Окопная линия тянулась километра на полтора, ломаной зигзагообразной линией. Не сплошная — в нескольких местах разорвана, хорошо видно где. Слева на пригорке — наблюдательный пункт, замаскированный кустами. Дальше — пулемётная точка, по силуэту узнал «Максим». Ещё дальше — ход сообщения вглубь, к чему-то, что я с подводы не разглядел. Тыловая позиция, скорее всего.

Я смотрел и автоматически отмечал.

Окопы выкопаны слабо. Бруствер местами высокий — заметный издалека, демаскирует. Проходы между ячейками не углублены — значит, чтобы перейти из одной в другую, нужно высовываться. Маскировка пулемёта — почти отсутствует, при первом же серьёзном накате его обнаружат.

В моём времени за такие позиции командир получил бы выговор. Здесь, видимо, копать было некогда — люди прибыли недавно, а фронт пришёл быстрее, чем предполагалось. Подумал. Сделал себе галочку: ничего вслух. Наблюдай, молчи, копируй то, что делают другие. Что вижу — слышу, то и использую. Но окоп под себя сделаю как надо и научу тех, кто сам попросит — наука нехитрая, не подозрительно.

Подвода остановилась у ложбины. Той самой, кажется, что и вчера, или соседней — я плохо запомнил. Митрич тоже сошёл, кому-то крикнул, ему ответили. Я слез, отряхнулся, оправил гимнастёрку, пожал руку старику и пошёл искать старшину.

Старшина нашёлся в землянке, врытой в пологий склон. Землянка крепкая, добротная — я отметил машинально, по углу схода и по тому, как уложены брёвна. Кто-то здесь поработал руками, и руками умелыми.

Внутри было сумрачно, пахло махоркой, сапожной мазью и керосиновой лампой. Старшина — крепкий мужик лет под сорок, плотный, с тяжёлыми плечами и широкими ладонями — сидел на ящике и чистил снятый с левой ноги сапог. Лицо у него было сосредоточенное, нос длинный, на левой щеке — старый, довоенный шрам от подбородка к скуле, тонкий, бледный.

— Товарищ старшина, — козырнул я. — Рядовой Сидорин по вашему приказанию явился. Из санчасти.