Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 3

Это была первая стратегическая мысль за два часа. Я её отметил мысленной галочкой. Стратегия должна быть, иначе любая тактика бессмысленна.

Дальше я подумал конечно же про спецслужбы. Сидорин детдомовский — это отлично. Воспитатели детского дома и друзья, если их зачем-то решат опросить особисты, расскажут про другого Сидорина. Того, который жил мирной жизнью и рос на их глазах. В рамках разумного перемены можно объяснять войной и контузией. Нормально. Так, что во мне есть такого, чего не может иметь оригинальный Сидорин? Опыт жизни в капитализме сидения в интернете — само собой, но речь не о них. Английский знаю неплохо. Здесь он бесполезен, поэтому знание прячем подальше и не достаем.

Проблема таким образом только с сослуживцами. Гарик. Шурка. Какой-то раненный Рубцов — кстати, не он ли со мной едет? Старшина еще есть, однажды придется столкнуться. Ну и выше — комвзвода, ротный и так далее. Ах да, ПОЛИТРУК!

Мысль о политруке заставила меня запоздало поблагодарить Леху из прошлой жизни — он о своем коммунизме нам все уши прожужжал, и я в этом времени вполне могу прослыть отличником политической подготовки.

В новом коллективе мне предстояло быть тем, кого только что контузило, кто многое забыл, кто учится заново. Это удобная маска. Под этой маской можно прятать всё незнание столько, сколько получится.

Я начал прокручивать в голове, что в первую очередь нужно вспомнить.

Имена. Лица. Звания. Кто кому подчиняется. Где взвод стоит. Где рота. Где полк. Какая обстановка на нашем участке. Какие задачи. Кто командир отделения, кто командир взвода. Старшина и политрук. Внезапно — САМАЯ ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ: ни в коем случае не привлекать внимания особистов. Светиться — очень осторожно. Инициативу проявлять только там, где без этого никак. В беседы вступать «вторым номером» и тем более не толкать больших геополитических лекций с высоты (или из ямы, тут кому что ближе) XXI века — для этого здесь политрук и существует.

Подвода ехала уже минут двадцать. Лошадь устала, шла шагом. Возчик иногда чмокал и хлопал её вожжой по крупу, но без усердия. Раненый под шинелью застонал и затих. Я повернул голову — посмотреть на него. Из-под шинели торчал рукав, а из рукава — кисть. Кисть была серо-белая, и пальцы были согнуты не по-живому.

— Товарищ санитар! — окликнул я.

Обернувшись, он с тихим, как будто машинальным, матом запрыгнул в «кузов», снял с раненного шинель. «Посекло» знатно — вместо левой руки сплошное месиво, кое-как перетянутое жгутом. Санитар начал делать непрямой массаж сердца, а я со своими курсами первой экстренной помощи совсем не мог помочь. Странно — мне как личности эта сцена неприятна, не более, а вот тело реагирует по-другому.

Сидорин еще не привык к такому.

Привыкнет.

Деревня встретила нас белеными домиками с соломенными крышами, пыльными вишнями за заборами палисадников, лаем редких собак, лениво дремлющими на клонящемся к закату солнышке котами и почти полным отсутствием мужиков призывного возраста. В огородах копались старушки и старики, на боковой улочке дети уничтожали палками едва успевшую вырасти крапиву. Почти мирная жизнь. Что с ней будет, когда придут немцы?

Подвода остановилась у забора самой большой хаты в центре деревни. На воротах висела прибитая гвоздями белая простыня с красным крестом. Рядом стояли две подводы, такие же, как наша, и ещё одна телега с бортами повыше. От неё пахло так, что я сразу понял, для чего она.

Санитар спрыгнул, постучал в ворота.

— Сидорин, иди сам, — кивнул он мне.

Не став оглядываться на тело Рубцова, я аккуратно, чтобы не «расплескать» продолжающую гудеть голову, спустился на потрескавшуюся грунтовку.

— Помочь? — для проформы спросил санитар.

— Не, — отказался я. — Куда?

— Контуженный, — вздохнул он. — Иди, мимо не пройдешь.

Он запрыгнул на подводу и наклонился к ногам Рубцова, а я вошел во двор и аккуратно, держась за перила, преодолел три ступеньки крыльца.

Внутри хаты пахло хлоркой, кровью, тленом и кипячёным бельём. Свет шёл из двух лишенных занавесок окон, прямой, желтоватый. Стены белёные, потолок низкий. В дальнем конце — пара коек, одна — свободна. Посередине — стол с голым по пояс бойцом, которому зашивали большую, рваную рану на правой нижней стороне ребер. У изголовья стоял старик-санитар, тихонько молился на икону в углу хаты и время от времени придерживал, где надо.

Рану зашивала стоящая ко мне спиной женщина в белом халате с красными от крови рукавами по самые запястья и с собранными в пучок на затылке черными волосами.

— Че те? — не оборачиваясь спросила она.

— Не срочно, — ответил я.

— Жди, — велела она.

Справа от прохода стояла табуретка, и я на нее аккуратно сел.

Душно. Со стола капало. Боец, дородный дядька лет сорока на вид, мужественно терпел, закусив щепку и почти не стонал. Доктор работала молча, быстро, без лишних движений. Шов, еще один. Тело просило отвернуться, но я смотрел. Нужно привыкать.

Доктор бросила окровавленные инструменты в лязгнувшую каретку, и они с санитаром промыли рану. Стоны усилились, достигли уровня «приглушенный вой» на моменте, когда бойцу пришлось сесть и поднять руки, дав доктору возможность наложить повязку, и почти стихли в момент, когда дед помог бойцу дойти до койки.

— Спирту, — попросил он, когда лег и выплюнул щепку.

— Терпи, — отмахнулся санитар.

Доктор тем временем направилась к умывальнику и посмотрела на меня:

— Ну?

Лет двадцать пять. Покрытое потом лицо с высокими скулами и узким ртом. Под глазами — синяки. Волосы прилипли к шее. Глаза — светло-карие и злые. Не на меня — глобально.

— Контузия. Гудит. Не помню ниче, — изложил я. — Сидорин Вася.

— Зубкова, — буркнула она, смывая с рук кровь. — Уши слышат — уже хорошо. Сильно гудит?

— Слабее, чем было, но все равно громко.

— Думать можешь — хорошо, — оценила она. — Тошнит?

— Немного, если двигаюсь.

— Двоится?

— Нет.

Вытерев руки когда-то белым, а теперь — розовым вафельным полотенцем, она пошла ко мне, на ходу достав из кармана маленький фонарик.

А че, в сорок первом уже существуют?

— Сюда смотри, — велела она.

Посветив меня в глаза и заставив поводить ими за фонариком, она решила:

— Нормально. В сарае заночуй. Утром придешь.

— Спасибо, доктор, — поблагодарил я встал.

Медленно спускаясь с крыльца, я был доволен. Можно целые сутки спокойно лежать и думать. Обойдя хату, я нашел старый, покосившийся, сколоченный из смолистого горбыля сарай. Внутри, кроме устланного соломой пола, ничего нет. Через аккуратно прополотые грядки, метрах в десяти — сортир. Этот выстроен из нормальных досок и даже побелен. Уважаю.

Около угла хаты стояла бадья с водой. Рядом — тазик, и я им воспользовался, чтобы не поганить общую воду. Умылся, не постеснявшись раздеться. Заодно осмотрел себя. Худоват, но крепок. На правом плече — длинный, старый шрам. На левом — след прививки от оспы.

Подумав, заглянул в окно и попросил у деда-санитара что-нибудь переодеться. Он выдал мне комплект нижнего белья и старое лоскутное одеяло — на ночь укрыться. Поблагодарив и переодевшись, я постирал гимнастерку и прошлое исподнее — выглянувший дед молча подарил мне крохотный обмылок — повесил сушиться и с чувством хорошо выполненного дела улегся на сено, постелив одеяло. Позволив себе с минуту повздыхать об оставшемся в прошлой жизни спальнике, я прикрыл глаза и начал наводить в голове порядок.

Первое: нужно запомнить тех, кого я уже знаю. Гарик Арутюнян — из Еревана, в окопе со мной, выкопал. Если не друг, то товарищ. Шурка — пацан, лет шестнадцать-семнадцать, тощий, длинная шея, гимнастёрка на размер больше. Зовёт меня Васькой, значит, мы знакомы. Скорее всего, мы из одного отделения или из одного взвода. Рубцов… Рубцова можно не запоминать. Зубкова — доктор. Дед-санитар — хороший.

Второе — на всякий случай напомню себе «не отсвечивать». Конкретизируем: не проявлять навыки, которых у Васьки Сидорина быть не может. Не строить умных построений по тактике. Не разбираться в технике лучше, чем «вон сверху летает Хейнкель». Не проявлять инициативы больше необходимого. Не лезть, куда не просят.