Ковчег Иоффа - Шунина Наталья - Страница 11

Далее я охарактеризовал несколько курсов и семинаров, доступ к которым открывается по достижении определенных ступеней. Так как выше четвертой сам не поднялся, то решил на этом поставить точку.

В финале статьи я привел вывод о том, что Школа, скорее всего, является условно противоправной, эдакой лайт-тоталитарной сектой. Не приписывая ей несуществующих преступлений (случай с зарезанным младенцем), я пытался доказать, что все-таки она опасна, ибо вредит психике и программирует людей, используя извечные приемы.

Я послал материал в комитет. Для отправки воспользовался формой на сайте, которая оставляла возможность псевдонима. Через два дня на мой электронный адрес, что интересно, не указанный, пришло благодарственное письмо с приглашением записаться на прием к главе комитета для дальнейшего сотрудничества.

Признаться, известие обескураживало. Запись была возможна через три недели. Думаю, не стоит упоминать, что сердце мое томилось по Вере, и я, пообещав себе вытащить ее из Школы, ринулся покупать билеты в Санкт-Петербург.

Через три недели на Московском вокзале я встретил мою золотоглазую бестию. Она стояла на перроне в пальто, не имеющем ни пояса, ни пуговиц, в сапогах, но без колгот. И ветер с залива, кажется, грозил превратить ее в живой парус и выкрасть, подобно хищению Зевсом Европы. Я прижал Веру к сердцу и замер. Мне нужно было победить ветер. Хлестал дождь, гремели водосточные трубы, и низкое небо валилось на плечи. В городе, превращенном в ковчег с грязной водой, прямо из мути и нечистот возникали дворцы.

Кажется, ненастье усиливало радость нашей встречи. Мы бежали по лужам, держась за руки, целуясь, и уже не чувствовали ни холода, ни дождя — только веселье непогоды. Как же прекрасны были поцелуи с привкусом дождя!

Но скоротечно царство идиллии. Сам не знаю зачем, я ляпнул, что приехал в Питер по делу и завтра освобожусь только во второй половине дня. Вера насторожилась. Мне пришлось выслушать, что я ей не доверяю, что-то скрываю, юлю и недоговариваю. Я даже не смог опомниться и защититься, как уже обвинялся в каких-то сторонних связях, переписках с девушками, дендизме. А дальше Вера учинила мне такую сцену ревности, что я вынужден был ее сжать, приподнять от земли и, держа на уровне своего лица, процедить, что я всего лишь приглашен в комитет к ее отцу.

Буйство, владевшее ею, иссякло. Но что произошло? Она только повторяла «нет-нет» и качала головой, как будто я сказал, что приглашен в Ад. Ее как будто знобило. Сказывалась, конечно, и промозглая осень. Я пытался ее завести в кафе, напоить чем-то горячим. Но она вела себя действительно странно, повторяла, что сейчас ей нужны тепло и уединенность, чтоб объяснить «в спокойствии» что-то жизненно важное, при этом ничего не объясняла и все больше замыкалась в себе.

И эта психологическая тяжесть легла длинной росписью на наш вечер. Разве адекватна такая реакция Веры на сообщение о визите к ее отцу? Не есть ли это признак того, что Школа все-таки расшатывает психику?

Помню, мне удалось завести ее в пустынное кафе, откуда открывался вид на замершую стройку и алюминиевые листы, которые уныло дребезжали от порывов ветра.

— Моя снежная королева, — тормошил я ее, пытаясь вывести из оцепенения. — Здесь никого нет. Поговори со мной.

Оцепеневшая красивая девушка — зрелище поистине жуткое. Что-то русалочье проявлялось в Вере — может, от фосфорного света вывески, может, от мокрых прядей волос, разбросанных по плечам и спине так, точно мгновение назад они ползли, но вот остановились.

— Поговори со мной, — шептал я ей.

— Ваня, — в который раз сказала она со вздохом, но на этот раз собралась с силами, — мне страшно даже думать…

— Я понимаю, — гладил я ее, как ребенка, — понимаю.

— Ты не понимаешь. Совсем, — отвечала она. — Ты даже себе представить не можешь. И я не могу. Все это время я размышляла, что-что… Я знаю только одно. Только одно, Ваня.

— Что?

— Если ты пойдешь в комитет, будет что-то очень плохое. Очень! И если ты желаешь нашего счастья, если ты не безумен, я прошу тебя не ходить. Я умоляю, — сказала она и посмотрела с мольбой и отчаянием.

Напрасно я ее спрашивал, почему, кому и что угрожает. Она повторяла свое, как музыкальная шкатулка с игрушечной балериной. Голос ее становился все тоньше. Силы покидали ее. И мне было горько наблюдать эти изменения.

— Помнишь, Вера, ты мне сказала, что ни за что не бросишь Школу, как бы я тебя об этом ни просил? Почему же ты заставляешь меня делать то, что я не хочу? — спрашивал я. — Я могу тебе обещать поступить вопреки своим целям и убеждениям только в том случае, если ты мне объяснишь, почему я не должен ходить в комитет?

— Не будь таким черствым, — стенала она. — Просто послушай, прислушайся. Ради меня. И нашего блага.

— Верочка, — мягко говорил я, — ради нашего блага и ты можешь мне все объяснить.

— Я не могу! Не могу! Там невозможно рассказать фрагмент. Там надо рассказывать все. А я не могу!

Так мы спорили долго. Я не мог принять ее неаргументированную мольбу. Она же не могла понять, что мой отказ — не свидетельство равнодушия и нелюбви к ней, но желание идти намеченным путем (в котором, замечу, я видел и общественную пользу).

В конце концов, она расплакалась, накинула на плечи мокрое пальтецо и выбежала из кафе. Едва не угодив под колеса автомобиля, перебежала дорогу и скрылась в темном дворе-колодце. Увидев ее бегущей в вымокшей одежде и с волглыми волосами, я подумал, что она из тех самых питерских призраков, что лишают неподготовленных очевидцев душ.

Я расплатился. Вышел на улицу. Дождь по-прежнему хлестал как из ведра. Без зонта, без шапки, с расстегнутым от злости пальто отправился в гостиницу. «Это жестоко», — из каждой щели шептали мне ее последние слова. «Это политика двойных стандартов! — отвечал я, словно разъяренный телевизионный политикан. — Она требует, но на подобное не готова идти сама!» — «Это жестоко», — шумели переполненные канавы. И почему-то мои ответы казались телевизионно-лживы, а это шипение, шуршание, посвист — обличительны и правдивы.

На набережной Обводного канала, на которой я оказался через час, из мрачных заводских ворот, выбитых окон, труб до меня доносились какие-то запретительные сигналы. Век назад там нашли плиты, сложенные кругом и испещренные письменами, под ними скандинавские кости, которые пролежали тысячу лет. Кости выбросили, плитами выложили поребрик на Лиговском. И, видно, этот обесчещенный протогерманский дух добавлял смятения моей душе, усиливал давление и без того мрачных мест, где, по статистике, масса суицидов.

Я был огорчен нашей ссорой. Не представлял путей для примирения. Настроение было ни к черту. «Так идти мне или не идти?!» — заорал я исступленно на пустой набережной. И увидел сбитый полуденным ненастьем щиток дорожного знака, плывущий по смолянистой темноте канала. Не сразу в сумраке я различил, что это «кирпич». Знак запрета.

Глава 6

Комитет по взаимодействию с религиозными организациями Санкт-Петербурга занимал обширные помещения в знаменитом доме Иоффа, что стоит на перекрестке Пяти углов. И надо сказать, нередко дома, имеющие в основании своем треугольник (их называют утюгами), распространяют нечто агрессивно-ущербное, несмотря на изысканность фасадов.

Красивейший дом Иоффа, на вершине которого, подобно маяку, горела башенка в хмурый час (когда я только приближался к нему), источал негативные флюиды. Это был не храм. Не корабль, качающийся над рифами. В пасмурном струящемся свете было особенно ясно, что и душой дом рвался к чему-то запредельному. И все в этом доме было прекрасно: и его колпак-башня, и каменное тело, — но как будто что-то пошло не так, словно хрустнуло священное число, и он повторил участь всех домов-утюгов — бессмысленно протыкать расстилающуюся впереди улицу. В случае дома Иоффа — Загородный проспект.