Врачебная тайна 2 (СИ) - Семина Дия - Страница 3

Я имела дело со следствием, а не с причинами патологий и преступлений.

Мне придётся как-то приспособить свой опыт к новым условиям.

Тем временем чашка с чаем уже передо мной, а на доске аккуратно лежат идеально нарезанные пластиночки мяса и огурца. Хлеб я тоже сама нарезала, предчувствуя, что ему сейчас не до нарезки.

Но натюрморт Николай оценил.

— Ох, госпожа. Так красиво даже в ресторане не нарезают, вы всё сами, надо же.

Ну вот, я сломала первый стереотип, что знатные барышни — белоручки.

Сама же и собрала нам бутерброды, мясо оказалось очень вкусным, с ароматом дымка, нежное, томлёное и сытное. Огурец — идеальный по вкусу, эталонный. Не такой, как в наших супермаркетах.

— Как вкусно! Спасибо, Коля, ты мой спаситель. Сладкого вообще не хотелось, а этот бутерброд, самое то, что нужно. Пока жуём, расскажи о себе, ну кроме того, что я уже знаю. Про службу, про друзей…

Он снова смутился.

— Да, к чему, я маленький человек, управляющий небольшой лавкой, у которой всего оборота в год около четырёх тысяч. Торгуем всем подряд, хозяин не очень разборчив, сам закупает, что, по его мнению, даст большую прибыль. А мы потом крутись-вертись, ведь на входе-то цена — мизер, так и товар, простите, соромный, нередко и возвращают. Кручусь, а что делать, деньги неплохие, почти восемнадцать рублей.

Он оживился, когда разговор вывел нас в его зону комфорта. И я немного успокоилась, у него есть стабильные области, где он чувствует себя уверенным, самооценка вполне стабильная, но по части взаимодействия с людьми, другое дело, личное.

Ему бы довольно быстро помогла техника ДПДГ (десенсибилизация и переработка движением глаз) и я бы смогла провести эту терапию, но боюсь, напугать его непонятными манипуляциями, пришлось сразу же вычеркнуть эффективный метод, или отложить на потом.

И тут я вспомнила очень непростую ситуацию, которая вот-вот произойдёт в его жизни: встреча с матерью после очень долгой разлуки, плюс куча фобий и проблем, причём с двух сторон, Мария тоже не с курорта возвращается. Эту проблему я не смею игнорировать.

Ёлки-палки, мне бы хоть пару-тройку дней. Но их нет. Придётся проводить шоковую терапию и молить Бога, что парень выдержит.

— Работа не только даёт доход, но ещё и лечит. Твоя матушка тоже спасалась работой и молитвой. Ты же понимаешь, что её душа изранена так же, как и твоя?

— Моя? — он впервые услышал, что его душа изранена, и очень удивился.

— Да, Коля, твоя душа, израненная, как у солдата, вернувшегося с войны. Ты в детстве пережил такое, что не каждый взрослый переживёт, и после всего, ещё и десятилетие жизни с очень деспотичной, обиженной на весь мир женщиной, которая вымещала свою боль на тебе. И у твоей мамы ситуация примерно такая же. Ваши души, как бы это сказать деликатно, зашоренные. Вы десятилетия провели в очень непростых условиях и отношениях. А теперь рамки и границы расширились, могут появиться новые отношения, и вам нужно к этому привыкнуть, а привыкнуть к этому быстро невозможно, вот о чём я сейчас переживаю. Понимаешь?

Его руки опустились, бутерброд потерял пару колёсиков огурца, но Коля этого не заметил, его фокус внимания впервые направлен в глубину своего «я». Конечно, он всегда задумывался о себе, и своих потребностях, как любой человек, но не так, как сейчас. В этом обществе не принято рассуждать на подобные темы, а я ими жахнула по его неокрепшей психике. И пока только самую малость, а парня уже проняло до позвоночника. Сама ощущаю, как в нём сейчас всё вспенилось: и стыд, и страх, и ненависть к бабке, и к отцу, и к себе за малодушие, он корит себя, что не поехал к матери раньше и не поговорил по душам…

Первая скупая, мужская слезинка скатилась по щеке с едва пробивающейся тёмной щетиной. Болезненное зрелище даже для меня.

— Я должен был съездить, но не мог…

— Да, я прекрасно это понимаю, и ты понимаешь, и Мария понимает. Для неё это будет шок, ведь она с тобой рассталась, когда ты был маленьким мальчиком. А сейчас за ней приедет красивый, сильный мужчина, способный постоять за неё, за себя, за вас! Ты теперь сильный, Николай, ты глава вашей маленькой семьи. И вот что я тебе скажу: идеальных людей нет, вообще нет. Ни одного. Ой, нет, один был, но его распяли на кресте. Понимаешь, насколько всё серьёзно?

Он кивнул, и вторая слезинка скатилась, но замерла на щеке, застряв в щетине.

А я продолжаю, давить, потому что потом может быть поздно:

— Мы не должны искать в людях идеал, жить надо, чувствуя сердцем, и честно себе признаваться в чувствах. Учуял опасность, но хочется пощекотать нервы, испытать эйфорию опасности — тогда потом не жалуйся, что тебе прилетело по шее. Хочешь семейного счастья, любви, найди того, кому твоя любовь нужна. И нельзя путать любовь и страсть, всё очень сложно, и ты не одинок в своих переживаниях. Твоей маме нужна забота, тактичность и любовь, которая бы её не смущала…

— Но как тогда жить? Делаешь шаг и барьер, следующий и снова. Кому верить? Если родной отец…

Вот оно!

Его голос сорвался на хрип, мне также тяжело, но нужно выдержать и найти верные слова, нельзя сейчас никого обвинять, нужно зайти на проблему со стороны света. Пожимаю плечами, и вдруг в голову пришла простая мудрость, того самого прекрасного парня, которого жестокие люди распяли на кресте:

— Как лилии в поле, как цветы, птицы, дарить людям, красоту, заботу, любовь, не ожидая ничего взамен. Но не становясь жертвой, не сажать на шею пиявок, которым от тебя было бы нужно только получать. Жизнь — это искусство держать баланс и равновесие. И у тебя завтра начинается первый и очень тяжёлый этап — реабилитация, точнее, возвращение матери в социум, в смысле в общество. Ты ей будешь помогать, но не потакать и не ущемлять её многолетние привычки, и я тоже буду рядом. Это огромный труд. Огромный! Вся надежда на тебя, Коля, на твоё терпение и мужество.

— Я буду вас слушаться, подумать только, такие простые слова, а какие смыслы. Я ведь хотел пойти в священники, но понял, что не смогу, грех на душе чувствовал, такой грех, что и представить сложно. А вы мне его раскрошили, да ко крупинке разобрали.

Выдыхаю с облегчением. Было предчувствие, что он склонялся в сторону сублимации, чтобы решить свои проблемы, и как бы отработать, отмолить грехи. Но теперь у него есть дело гораздо важнее — спасти мать.

— Не только ради тебя, но и ради Марии, я с тобой сейчас так откровенно поговорила. В любом случае ты должен понимать, что искренняя любовь творит чудеса, и материнская любовь сильнее всего. Она пожертвовала собой, спасая тебя. Твоя жертва должна быть гораздо проще…

— Я готов на любые жертвы.

— Стань счастливым, женись на милой, спокойной девушке, родите Марии внуков, и тем спасёте всех.

Катарсис случился…

Мы прорыдали до раннего рассвета, проговорили о жизни, о планах, о бытовых мелочах. Моей заслуги в этом самая малость, потому что он сам основательно задумывался о служении Богу. Но всё равно, я вдруг тоже испытала эйфорию первого сеанса. Кажется, что всё сделала неправильно, но увы, у меня нет времени на длительное лечение, и я сделала то, что могла в непростых обстоятельствах.

— Пошли спать! Уже рассвет, тебе через несколько часов выезжать в монастырь.

— Я для мамы купил гостинцев и шаль, но даже не представляю, как она выглядит…

— Она пожилая, статная и всё ещё очень красивая женщина. Слушай, я бы с тобой поехала, но у меня в городе много дел, они все противные, но я вчера устала и боюсь, что не выдержу поездку, тем более вы со следователем, но я бы хотела написать письмо настоятельнице с благодарностью.

— Я непременно передам его.

— Вот и хорошо, не жди, сейчас спокойно напишу и утром отдам Стеше, у неё спросишь перед отъездом.

— Вам нужно отдыхать, жизнь-то и с вами без церемоний обходится.

— Да, что верно, то верно. Но, если присмотреться она всех закаляет. Спокойного утра!

— Спасибо и вам, я посуду помою, не извольте беспокоиться, госпожа.