Троесолнца - Шунина Наталья - Страница 36

По честности, наверное, это она мной овладела, и не из-за того, что я её как-то особо привлёк, а из-за того, что в нашем обществе главная дилемма — моцион. А какой-же аппетит, когда ты пресыщен на десять жизней вперёд? И вот тут-то и появился чудаковатый я, живущий чистыми атавистическими категориями, не присутствующий в социальных сетях и от одного этого, видно, производящий мнимое впечатление возвышенности (может, и в силу отвлечённого характера моих мыслей, но на деле я — животное, которого нет).

Для неё, наверное, это было в новинку. Ей захотелось поиграть в музу бедного сумасшедшего, также проснулась жажда экспериментальной откровенности, которая нынче совсем не в цене, но вот для таких, как я, является действительно даром свыше. Видимо, её возбуждала и сама контрастность действия, его захватывающая «мифологичность», ведь изменить одному толстосуму с другим — банально, а изменить толстосуму с пастухом — вот где прорывается коллективная память, наши небезопасные сказки. (Кстати, я считаю, чтобы полностью искоренить дружбу, нужно просто переписать все сказки, остальное доделают супермаркеты и секс-фо-фри.) В большей или меньшей степени все эти мотивы присутствовали.

Так я, искромётный везунчик, получил и любовь (ну, это намеренное упрощение того, чего одним словом не высказать, а многими не стоит), и врага одновременно. Началось всё с лёгкой неприязни. Помню эту парочку в квартире: он невысок, коренаст, поглядывает на эскизы, на её бедра, на швейцарские часы — всё его. Она выше его на голову, моложе лет на десять, у неё изящная длинная шея и изменчивое лицо, кажущееся то прекрасным, то резким и грубым, — живёт для себя. Оба высокомерны, она — до заносчивости.

Вдвоём они представляли самую отчаянную противоположность моему миру, а Влада, в свою очередь, являлась антиподом гуманного и жертвенного Василька, покорявшего мужчин своей нежностью и «декабристской» самоотдачей. Василёк казалась то ангелом, то дурочкой по сравнению с ней. Однако какая она сейчас, я знать не могу… Итак, поначалу я совсем не стремился с Владой общаться: чуждая, неприятная, хоть и привлекательная. Может, её это задело и она решила во что бы то ни стало поставить и на мне тюремный штамп «сражён»?

Она была неплохо обеспечена своим покровителем и явно демонстрировала, что жить необходимо в материальном изобилии. Иными словами, возможное развитие отношений на этом перечёркивалось, потому что для меня, заработаю я что-то или нет, было не более чем любопытно, но вот скажи мне, что я не добьюсь того уровня художественной выразительности и многогранности, к которому я стремился, скажи мне, что картины мои — фигня на палке и до конца своих дней серьёзно я в них не продвинусь, — вот тут можно сразу в петлю. Еби, асфальт, пусть мою кровь сотрут на заре «поливалки»! (Простите за несдержанность и отсутствие приличий!)

По сравнению с этой дикой, кошмарной мыслью, от которой по телу скользит лёд и хочется стонать, выть, мочить… по сравнению с этим социальный статус кажется ничтожностью, несущественностью, абсурдом финтифлюшек. Мурой!

Не знаю, кичился я своим равнодушием к благам или нет… Или, может, в этом был страх того, что даже при желании что-то заработать у меня не получится? Да, безусловно, я был убеждён, что благосостояние — не мой конёк. Но вот всё же как глубоко ты в себе ни копайся, если и был там китч, то только в том, что эта позиция сейчас устарела, а мне вот нравится нечто эксгумировать из серого тлена и одноруким, подчёркнуто несовременным выставлять напоказ, дабы в этом контрасте проглядывался ход времен, падение империй, строев и, самое интересное, изменение сознания, парадигм и культурных ценностей людей. То есть не из-за того, что позиция уж особенно достойная (ничего светлого в ней нет, когда надо кормить детей), а в том, что она шла вразрез с общественной.

Но на этом зломышление моё и завершается, потому что на толику протеста стереотипам приходится целый разлив иного. Написав это, я понял, что не злонамеренно наврал. Мне уже сложно заметить китч, потому что он сросся со мной, стал моей второй кожей. Китч, раздувающий правду до лжи, и я, лопающий эти безвкусно-броские воздушные шары. Ложь себе? К чему? К тому, — размышляю я, — что меня особо и нет. Я как поникший пенис в холодной воде — художник, но вот каким я стану далее, какие приобрету черты, какие совершу действия — всё это должно явиться предметом моего собственного творчества.

Ты внутри не добр и не зол, не глуп и не смекалист — ты чистый лист, крутящийся вьюнком вокруг одного или нескольких элементов (предначертанность которых ты также можешь изменить, если захочешь). Катастрофа заключается в том, что мы думаем, что мы есть. Но на этом злоключения не заканчиваются, они продолжаются — люди вокруг нас подсказывают нам, какие именно мы есть. И мы становимся такими! А став такими, мы вконец убеждаемся, что мы есть и мы именно такие (как нам говорили), а не другие. Тяжесть и глупость этой роковой взаимозависимости (ведь, в свою очередь, и мы убеждаем кого-то, КАКОЙ он есть) выливается в то, что мы приобретаем некое портретно-трафаретное лицо. И чем более оно яркое и стабильное в своих чертах, тем более узнаваемыми и честными мы кажемся. А далее с этой «псевдочестностью», натянутой на тебя другими, начинаются социальные бедствия, катаклизмы в отношениях. Тем, кто натянул на себя подонка, полегче, но он тоже произвёл кастрацию себя.

Надо понять, что нас нет и не было. А чтобы мы вдруг родились из взаимокастрирующего небытия, из телезрительного интерактива, построенного на перевирании изначального образа и размножении химер, чтоб мы вышли кем-то из этого чата, набалтывающего блевотной трескотнёй и мифами наш мир, надо осознать, что нас нет. Нет же! Преступно где-то искать себя — никогда не найдёшь и потратишь столетие зря! Наоборот, невероятно важно обнаружить, что тебя нет. Никакого! Выкинуть все надстройки, всю мешанину бессознательного и вернуться к единственному незамутнённому образу, осознав, что образ наш единосущий — пустота. Никакого иного образа у нас нет и быть не может! И мы по образу его такая же точно пустота!!! Нас нет. Вот где прото-я плещется в собственном небытии и бытии одновременно! Ведь если говорить о настоящем рождении, о настоящем воскресении, то оно может произойти только и только из несуществующего. Тогда это истинное рождение, а не пробирковая имитация его. Надо понять и осознать, что нас нет. И вот тогда, приняв это, не побоявшись своего жутко-всеохватного и ничтожного одновременно образа, — стать. И не стать собой (каким таким «собой» будет пустота?), а просто стать.

Напомню, что начал я с тезиса: чтобы ответить, лжёшь ли ты себе, нужно самому перестать быть ложью. Пока я однозначно не добился того. Но достаточно серьёзные вспышки озарений, случающиеся время от времени, меня толкают в нужном направлении. Однако вернусь к повествованию о Владе и тех призрачных рыбах, лысеньких и подслеповатых эмбрионах бессознательного, что ждали меня с ней.

Будучи агрессивно соблазнительной, Влада (как это бывает с подобного рода типажами) сохраняла недоступность. В этом, собственно, и состояла её притягательность: она давала и одновременно забирала. Говоря устами зануды, такое поведение, как заведомо манипуляторское и даже в чём-то тщеславно-низменное, мне претило. Но я не мог не признать, что оно заводит и обольщает, а в случае со мной полностью сводит с ума, так что я был готов забыть о псевдомирах и воздвигнуть памятник любому лживому образу, лишь бы овладеть этой вечно ускользающей и эротичной особой.

Возбуждение моё росло, переходя в осуждение себя и снова возвращаясь в страсть, усиленную десятикратно от самобичеваний. И хотя я видел, что рядом со мной она меняется: покусывает губы, задумывается резко, потом крутит волосок, глядя так, будто только и хочет, чтоб я увидел этот взгляд и восхитился, я продолжал с собой играть в игру, что в мире псевдо я недостоин такой разодетой раскрасавицы. Хотя тут же как ветерок появлялся и фосфоресцирующий странник мира иного — она ведь тоже недостойна меня (эта примитивная, социально-дарвинистическая, но защитная мысль также мне была не чужда).