Троесолнца - Шунина Наталья - Страница 35

— Ко-о-ости-и-ик, ты нас рас-хеее-рачишь ща-а-а-с, — но только лишь страх целовал ствол, как наши круглые цельные головы, трясясь и подпрыгивая, катили дальше. Всё это с чёрным лоскутом неба, дуркующими селфи и диалогами о несуществующем входит в твой киномозг, чтоб к утру стать совершенно иным фильмом, отличным не только от лент остальных участников, но и от тебя «ночного».

Мы попытались попить берёзовый сок, не заметив по пьяни, что все деревца уже покрылись листьями. И хотя в мои планы ещё входило символичное праздничное граффити, наш квадроцикл заглох, израсходовав запас топлива… Отправив Федю за горючим, мы остались нести по очереди караул: кто-то спал, кто-то следил, нет ли волка. В итоге Федосон явился, когда уже зачиналась заря.

Серые постпраздничные сумерки рассеивались, давая волю свету, мягко стелющемуся по верхушкам берёз. А пока наверху полыхали макушки, внизу создавалась целая феерия паутинных нитей и кружев света: они проникали через сонмы листов-сердец, листов-ромбов, лисьих лапок и корон, зазоров между ними, меж деревьями; они лились тихой песней по множественным ходикам и лазам в пышности разновеликих крон и превращали всё пространство внизу в мыслящую, саморазвивающуюся и прекрасную купель рассвета.

Причмокивая от зевков и иссохшего от водки рта, Костик встал и стал потягиваться, пытаясь взбодриться. Выражение его было тусклым, но по мере того как он ходил, крутил торсом и лопатками, он всё более смурнел, а затем брякнул: «Свиньи мы всё же. Свиньи». И мы укатили, оставляя в чистом воздухе борозду выхлопных газов и разнося тарахтение на всю округу. Тарахтение, однако, было уже другим — не лесным, а до сожаления обыденным.

А затем чередой последовало два периода с той же печатью «везунчик». Ясно, что везунчик и счастливчик разнятся, как агрегат и кокосовое масло, и в данном случае везение сходно агрегату, приносящему тебе нечто, с помощью чего ты мог бы построить своё счастье. Агрегатами были и Василёк, и заказ у Кострякова, заказ Вазгена и последующий отъезд в Вену, немыслимый и фантастический по той самой причине, что относительно моей жизни и жизни моих знакомых такое рабочее путешествие передаётся из уст в уста и, может, как это ни печально, даже по родовой линии. Именно поэтому, вглядываясь в проясняющееся прошлое, я вижу прочерченную линию везения, которую тогда, увы, приметить мне было едва ли дано.

Хотя неверно утверждать, что я печалюсь по упущенному счастью. Мне до сих пор кажется погоня за ним достойным делом, например, для табора всеядных кабанов, а не для человека, разум которого должен ему подсказывать, что счастье — это покой в переменах, сознание, отталкивающееся с равной силой от удачи и провала, и непрекращающееся познание. Именно поэтому счастье появляется там, где есть неудовлетворённость (а удовлетворённость, наоборот, предвестник несчастья). Желание оборачивается вдруг обнаруженной пустотой (чего-то ведь не хватает), которую ты стремишься заполнить. Желание, что через увиденную пустоту ты расширишь мир.

— Ах, ну сколько же может это продолжаться! Что ж за проруха такая на мою голову! Вы-кинь, вы-кинь, — сотрясала мама около своего виска кулачком, пытаясь убедить меня идти к отчиму и заниматься двигателями для лодок. — Андрей тебя возьмёт, несмотря на твоё хамское поведение. Только будь повежливее и иди, сынок.

Я молча ел борщ и предвидел по маминой мимике, что вскоре она сляжет с мигренью и начнёт меня шантажировать, мол, ты меня обманываешь, а я страдаю, места себе не нахожу. Месяц назад она заказала в храме сорокоуст на моё благополучие, о чём мне сообщила с тем видом несчастным, что нагонял чувство вины. Работы по получении диплома у меня и правда не было и не предвиделось, но я тихо и монотонно настаивал, что занят, стараясь подстраивать так, чтоб мама всегда натыкалась на то, что меня нет дома, а лучше вообще ко мне не заходила. Посещать мою территорию ей воспрещалось, потому что она сразу шла к холодильнику, открывала его, как Книгу Бытия, и там, в холодильнике, обозревала доподлинную историю моей лжи: заказов у меня нет, денег нет, девушки (даже дурнушки) тоже. Более же пагубно сигнализировал холодильник о том, что впредь нечего ждать. И вот именно этот ложный вывод и делала мама вслед за холодильником.

Попросив с собой борща, который и составлял цель моего визита, я намерился уходить, якобы мне пора возвращаться к делам.

— Ну, сыночек, вот ты взрослый уже, зарабатываешь, а маме своей ни колечка, ни цветочка не привёз, — укоризненно произнесла мама, передавая мне тёплую трёхлитровую банку борща и посматривая на меня мельком.

— Привезу, всё на девушек и водку спустил, — ощетинился я, почувствовав несостоятельность.

И именно она, и только она могла меня сдвинуть с пути. А борщ брать стало не то что стыдно — унизительно! Отодвинув её дар, я понял, что, если обнажу свои чувства во всей полноте — пиши пропало. Поэтому (для демонстрации своей натуры кутилы) как ни в чём не бывало я стал хрумкать на всю кухню сухариками и щёлкать каналы телевизора, вставляя какие-то реплики вроде: «хрякнуть бы тебя», «ну-ну, прям взяли и подписали».

— Возьми, ты что?! Ты что?! Вот и сметана, и хлеб, — спохватилась и засуетилась мама, а затем тут же заплакала, испуганная тем, что всё напортила.

Но я не мог притворяться долго. Мне легче было сгинуть ни за что — с борщом. Завершив демонстрацию с сухарями, коловшими мне глотку, я, чавкая, изрёк:

— Окей, в следующий раз притащу чё-нибудь. По ящику один отстой. Пойду я, мам. А кстати, я уезжаю на пленэр в следующие три дня.

Она ещё совала мне борщ, но я быстро обулся и убежал подальше от её слёз. Мама, конечно, не поверила. И уже к вечеру пришла. Тук-тук. Два раза — значит, мама. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук-тук. Значит, снова ревёт под дверью. Выключил звук телефона, подкрался, выглянул в глазок: сероватая голова мамы, разъехавшаяся вширь, как панорамный кадр. И конечно, я был уверен, что, не достучавшись, она оставит банку с борщом у двери (зная, что я её заберу) и уйдёт. А я выходил только через двадцать минут, а всё это время в глазок следил, чтоб борщ не стащили соседи. Забирал малиновую трёхлитровую банку и с горестью ел.

И вот в один из дней, когда преступная ложка клалась в рот, а тучи, клубившиеся за окном, заплывали байбаками ко мне в квартиру, окутывая её отупляющей ленью, когда я сам весь большой, нечистоплотный, залежавшийся, стал рыхлым, как они, стал кисло отрыгивать и ненавидеть себя, раздался звонок — неизвестный с силуэтом головы и плеч на экране. И какая же немыслимая роскошь в том, чтобы так легко получить ещё один заказ и врага одновременно! Ведь давно прошли те сказочные, мифологические времена друзей, врагов, дуэлей, революций. Сейчас в обществе, настроенном на комфортное потребление, дружба и взаимная ненависть являются признаками дурного тона, ибо отвлекают его представителей от планомерного потребления благ цивилизации. Враждебность используется только для пиара, а искренняя дружба стала попахивать эпосом и атавизмом: изобилие женщин, товаров, идей в царстве массового довольства и конформизма лишает эти понятия внутреннего накала и подтверждения истинности, которая до этого высекалась в борьбе заодно или друг против друга. И вот так мы и живем: не друзья, не враги, а счастливые потребители. Таким же ретроградным чудачеством сейчас становится брак, особенно если он регистрируется между лицами разного пола. К чему я об этом говорю? К тому, что в этом мире, вот в этом смайликовом обществе, где нет нужды воевать без телекамеры, у меня появляется и заказ, и враг, который ненавидит меня не меньше, чем я его! Гип-гип, все гидры выползли из карцера — ликовать!

И что-то есть гипнотическое в том, чтобы изложить историю предельно коротко. Например, так: он мне заказал картину, а я овладел его женщиной. В этой фактологической сжатости, мне кажется, больше романистики, чем в трёхсотстраничном томе. Послушайте ещё раз: «Он мне заказал картину, а я овладел его женщиной», — да-да, безусловно воображение разыгралось в этой фразе настолько, что в мгновение перевесило все фолианты. Ну да ладно, оставим спецэффекты нашего сознания. Вернусь к рассказу, стараясь не нагружать его обезоруживающими ваше воображение деталями.