Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел - Страница 11

В Хабаровске меня встречали те же, что встречали в шестом году. Селиванов, Будберг, Соломин, Кречетов, Воронин. Чичагов прислал телеграмму с поклоном из Владивостока, приехать не смог. Линевич прислал телеграмму из Харбина, тоже с поклоном.

Я в Хабаровске пробыл двенадцать дней. Восемь часов в день работал с Селивановым, проходя через его отчёты за прошедшие полтора года. Утром по полтора часа сидел у Кречетова в лазарете, он меня смотрел медленно и тщательно, как смотрят пациентов, которых давно не видели. К концу осмотра он мне сказал коротко:

— Николай Иванович. У Вас здоровье удерживается. Сердце на двадцать процентов хуже, чем было два года назад, но это нормальное ухудшение для Вашего возраста. Павлов в Петербурге Вас содержит хорошо. Продолжайте.

— Спасибо, Дмитрий Львович.

— Не за что. Я Вам Павлову передам через Артемия отдельную записку. У меня к нему два уточнения по дозировке.

Я кивнул.

Воронин показал мне свой годовой отчёт по социальной обстановке. У него за прошедший год картина по краю была спокойная: переселенцев приехало двадцать две тысячи, осели на земле четырнадцать тысяч из них, остальные вернулись или ушли в города. Школ открыто ещё семь. Лазареты работают. Налоги собираются. Конфликтов с китайцами и нанайцами не было.

Я отчёт прочёл. Воронина обнял за плечи.

— Яков Тимофеевич. Хорошо.

— Стараюсь, Николай Иванович.

— Не «стараюсь». Делаешь.

— Делаю.

В дом мне ходили простые хабаровцы. По вечерам, в кухню, без всякого приглашения. Я их принимал на крыльце, по одному, минут по десять каждый. Один просил за сына, попавшего в военно-окружной суд за драку с офицером. Другой просил за жену, которой в больнице отказали в операции. Третий просил за деревенскую школу, которую закрыли по решению уездного начальника. Я их выслушивал, записывал в маленьком блокноте имена и обстоятельства, обещал передать Селиванову. Селиванов потом разбирался.

Это было то, чего у меня в Петербурге не было и чего мне в Петербурге не хватало.

В Петербурге я был частью государственной машины. У меня там не было своих просителей, потому что у меня там не было своего края. Все, кто ко мне обращался, обращались по политическим делам, по партийным, по дипломатическим. Простой человек ко мне в Петербурге не приходил — он знал, что я приамурский генерал-губернатор, и что в Петербурге сидеть для меня — это случайность. Он шёл к Столыпину или к министру внутренних дел.

А в Хабаровске простой человек шёл ко мне. Потому что я был его генерал-губернатор. И этого, я понял за эти двенадцать дней, мне в Петербурге не хватает.

В обратном поезде я записал в тетради:

«Хабаровск 1907. У меня здесь дом. У меня там, в Петербурге, должность. Дом мне дороже должности, но в Петербурге сейчас идёт большое дело, и я там нужен. Это противоречие я несу как старый солдат. Жалеть себя не буду».

Закрыл блокнот.

В Петербург я вернулся к началу июля.

Лето в столице шло обыкновенное. Дума работала. Столыпин подал в Думу свой первый крупный закон — указ о крестьянской реформе по выходу из общины. По нему завязался длинный спор: кадеты возражали по форме (правительственный указ вместо думского законопроекта), но по существу многие из них поддерживали. Социал-демократы возражали по существу: они считали, что выход из общины разорит беднейшее крестьянство в пользу зажиточного, и это в долгой перспективе разрушит саму общину как форму. Октябристы поддерживали в обоих смыслах.

Я в этих спорах через Кондратенко вёл свою линию: подталкивал к компромиссу. Компромисс сложился такой: реформа проходит, но с двумя поправками. Первая — крестьяне выходят из общины только при наличии большинства решения схода (не одного домохозяина против общины, а общины с согласия большинства). Вторая — для безземельных и малоземельных создаётся Крестьянский переселенческий банк с льготными условиями. Обе поправки внесли социал-демократы через Кондратенко, и они прошли в Думе при поддержке кадетов и октябристов. Столыпин принял.

Это было крупное событие. Первый закон Третьедумской эпохи, прошедший в согласии правительства и думского большинства. Столыпин получил свою реформу. Социал-демократы получили в неё поправки, без которых она была бы реформой по их меркам несправедливой. Кадеты получили процедурную победу по форме. Все три стороны получили часть того, что хотели.

Я в этой истории был не на трибуне, а в кулуарах. Я её отслеживал из своего кабинета на Каменноостровском, через ежедневные доклады Кондратенко, через еженедельные встречи с Лениным (он переехал в Петербург окончательно в мае, поселился на Шпалерной у Бонч-Бруевича до конца лета, потом снял отдельную квартиру), через два разговора со Столыпиным. Это была работа того типа, против которого меня предупреждал Куропаткин: «аккомпанемент». Я аккомпанировал. И у меня впервые за прошедшие полтора года появилось чувство, что аккомпанемент тоже работа, и что эта работа мне даётся.

В сентябре я получил телеграмму из Тифлиса.

Телеграмма пришла на адрес Северцова, частным порядком, без шифра. Текст был короткий:

«Северцову Петербург тчк Сообщите Николаю Ивановичу что у Иосифа Виссарионовича Джугашвили скончалась жена Екатерина Семёновна Сванидзе тчк скончалась двадцать второго ноября в Тифлисе от тифа тчк остался полугодовалый сын Яков тчк Сосо в тяжёлом горе тчк я при нём тчк передаю в виду частного к нему отношения Николая Ивановича тчк Сергей Шаумян».

Северцов мне телеграмму принёс утром двадцать пятого ноября. Я её прочёл два раза. Сел в кресло у окна.

Я в моей советской памяти знал, что Като Сванидзе умерла осенью тысяча девятьсот седьмого года, что Сосо её любил, и что после её смерти у него произошёл какой-то надлом, после которого он стал тем, кем стал. У меня в Петербурге сейчас был полугодовалый Сосо, у которого этот надлом ещё впереди.

Я долго сидел.

Потом сказал Северцову:

— Сергей Андреевич. Я еду в Тифлис.

Северцов посмотрел на меня внимательно.

— Когда?

— Сегодня вечером. С первым поездом.

— Артемий едет?

— Артемий едет.

— А я?

— Вы остаётесь. У меня здесь к декабрю много дел, кому-то их нужно держать.

— Слушаюсь.

— И передайте Столыпину через канцелярию, что я выехал по частному делу на десять-двенадцать дней. Без указания, куда. Если он спросит, скажите: «по личной семейной обстановке у одного из подопечных Николая Ивановича». Он не уточнит.

— Слушаюсь.

В Тифлис я ехал четверо суток. Через Москву, Ростов, Владикавказ, Военно-Грузинскую дорогу. Артемий ехал со мной. В дороге я почти не разговаривал. Артемий это понимал и сам не лез.

В Тифлисе мы приехали двадцать девятого ноября к вечеру. Я остановился в небольшой гостинице на Михайловском проспекте, не в самой большой и не в самой дорогой, без всяких отметок. Артемий снял мне номер на втором этаже, с двумя комнатами. Зарегистрировались мы под моим обычным паспортом, но я в гостинице не указывал чина и должности, шёл как частное лицо.

Тридцатого утром я через Шаумяна послал Сосо записку.

«Иосиф Виссарионович. Я в Тифлисе с вечера двадцать девятого. Я к Вам приехал по тому же поводу, по которому Шаумян мне сообщил пять дней назад. Я Вам не навязываюсь и ни в чём не претендую. Я к Вам зайду в любое время, какое Вы укажете, или не зайду совсем, если Вы предпочтёте. Я в гостинице „Тифлис“ на Михайловском, номер двенадцатый, до седьмого декабря. Гродеков».

Записку я отдал Шаумяну лично, на углу Эриванской площади, в кофейне. Шаумян оказался крупный молодой человек, лет тридцати, с густыми чёрными волосами и тёплыми карими глазами. Он меня узнал по описанию Сосо. Поклонился мне с подчёркнутым уважением. Я ему сказал:

— Степан Георгиевич. Спасибо, что меня телеграммой известили.

— Не за что, Николай Иванович. Я Сосо в этот момент рядом, и я знал, что у Вас с ним есть переписка. Я подумал, что Вам важно знать.

— Правильно подумали.