Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел - Страница 10

— Принимаю.

Мы пожали руки. Не вставая со стульев, через стол.

Сосо после рукопожатия не сразу отпустил мою руку. Подержал секунд пять.

— Николай Иванович. Я Вам одну вещь скажу. Я Вам её скажу не как партийный, а как просто человек.

— Слушаю.

— У меня в моей жизни мало старших, к которым я с уважением. У меня мать с уважением, у меня покойная Като (это его жена, я знал) с уважением, у меня Владимир Ильич с уважением, не таким, как к матери. Все остальные у меня нет. Я с ними работаю, но я их не уважаю. У меня в моей грузинской манере уважение редкое.

— Я понимаю.

— Я Вам это говорю, чтобы Вы знали: если у меня к Вам со временем сложится уважение, это будет крупно. Я Вам сейчас этого не обещаю. Я Вам просто сообщаю мой характер.

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам сейчас Ваше уважение не прошу. Я Вам сейчас прошу товарищеского контакта. Это меньше, чем уважение. И это больше: это честная работа двух человек, у которых дело общее.

Сосо чуть кивнул.

— Принимаю.

Мы встали. Прошли обратно в столовую. Ужин шёл в своём порядке. Ленин был занят разговором с Плехановым, Мартов с Аксельродом, Красин с Богдановым. На нас с Сосо все посмотрели, когда мы вошли, но не задавали вопросов. Это была у этой компании выработанная привычка: ходят, разговаривают, возвращаются, не лезть.

Я сел на своё место рядом с Лениным. Сосо сел напротив. Между нами горели свечи.

Ленин чуть наклонился ко мне.

— Николай Иванович. Сложилось?

— Сложилось, Владимир Ильич.

— Я рад.

— Я тоже.

К концу ужина, около полуночи, начали расходиться. Я с Лениным простился отдельно. Он мне у двери сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня к Вам частная просьба, о которой я обещал в начале вечера.

— Слушаю.

— Я бы хотел, чтобы Вы у меня были крёстным отцом моей будущей газеты. Не формально. Не на бумаге. Просто чтобы Вы знали: газета, которую мы запускаем в этом году, ставит у себя в первом номере на четвёртой странице небольшую рамку. В этой рамке нашими редакционными правилами лежит одна фраза: «Газета основана при содействии частных лиц, имена которых не разглашаются». Я Вас прошу: позвольте, чтобы у меня в моей собственной памяти, не у читателей, у меня в моей собственной памяти эта фраза относилась к Вам.

Я посмотрел на Ленина.

— Владимир Ильич. Я Вам разрешаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

Я вышел на Шпалерную. Артемий ждал в коляске у подъезда. Я сел. Поехали обратно на Каменноостровский.

По дороге я думал. Артемий молчал.

Я думал, что у меня сегодня сложился Сосо. Не как соратник, не как помощник, не как партиец. Как одна из тех тонких ниточек, которые у меня в этой жизни сплетаются в круг, и каждая из которых сама по себе мала, а вместе они держат большой план. Я Сосо сегодня дал немного: регулярную переписку, маленькое доверие, упоминание Шаумяна. Сосо мне дал столько же: согласие, маленькое доверие, фразу про уважение.

Это много для первой встречи.

И ещё одно. Сосо в этой встрече показал мне ту черту, ради которой я его себе в круг и хотел: ясность. Он не сюсюкал, не уговаривал, не обходил. Он сразу спросил «что Вам от меня нужно». Это была у него грузинская прямота, и она у него работала в обе стороны: он сам не любил, когда вокруг него ходят обиняками, и сам не ходил.

В моей советской памяти эта черта у Сосо превратилась в подозрительность, в «друг или враг», и из неё потом вышли все его поздние беды. Но черта сама по себе была не плохая. В правильном направлении она была полезной.

У меня впереди была работа по тому, чтобы у Сосо эта черта в правильном направлении и осталась.

Я подумал, что у меня сегодня в этом кабинете у Бонч-Бруевича случился ещё один шаг в той большой работе, которая у меня сложится через пять лет. У меня сегодня к плану прибавился один человек, и этот человек у меня ляжет в ту нишу, в которую мне в плане нужно его положить.

Дома Артемий мне разогрел суп. Я поел. Лёг.

Заснул быстро.

Утром семнадцатого апреля Северцов принёс мне газету. На первой полосе стояло обращение Государственной Думы по случаю окончания Великого поста. На второй сводки. На третьей объявления.

На четвёртой я нашёл то, что искал.

Среди объявлений, в маленькой рамке, стояло сообщение о начале выхода новой ежемесячной общественно-политической газеты «Россия трудящаяся», с подпиской на дом, с указанием адреса редакции на Шпалерной. Подписи под объявлением не было, как у обычных газетных анонсов. Только редакционный значок.

Я газету закрыл.

Подошёл к окну.

За окном был апрельский Петербург. Снег с улиц сошёл. На Неве ломался лёд, и с реки шёл весенний треск. Над городом висело светлое серое небо.

Я подумал, что у меня сегодня вышел новый день, и что у меня в этом дне начинается то, ради чего я в Петербурге сижу. Газета. Объединённая партия. Сосо. Ленин. Столыпин. Государь. Витте в Государственном совете. Кондратенко в Думе.

У меня во всём этом собиралась Россия двенадцатого года.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Шестнадцатое — семнадцатое апреля седьмого года. Объединительный съезд. Партия едина. Сосо принят. Газета вышла. Это сделали Ленин, Мартов, Плеханов. Я в этом сегодня участник на маленькой роли. Маленькая роль и есть, что хорошее».

Закрыл тетрадь.

Сел работать.

Глава 4

Газета пошла.

К концу мая «Россия трудящаяся» вышла со вторым номером, к концу июня с третьим. Тираж был четыре тысячи на первом, шесть на втором, девять на третьем. Это были маленькие цифры по меркам петербургских ежедневных газет, у которых тираж шёл к ста тысячам, но это были большие цифры для ежемесячного издания общественно-политического толка. Цена номера была пятьдесят копеек. Подписка на год — пять рублей. На подписке к июлю собрали сорок две тысячи рублей, что для первого месяца было хорошим успехом и что позволяло редакции жить безубыточно.

Редактором был молодой человек по фамилии Тер-Петросов, армянин, тридцати лет, прислал его Гольдман через своих московских друзей. Он был не из партии напрямую, но симпатизировал, и для нашего случая это было лучше партийного редактора. Партийный давал бы крен, Тер-Петросов держал ровно. Я с ним лично виделся два раза за лето: один раз в редакции на Шпалерной, один раз у Гольдмана. Он мне понравился. Тихий, с очень внимательными карими глазами, со склонностью к точному словесному выражению. Он мне в одной из встреч сказал: «Николай Иванович. Я нашу газету буду делать так, чтобы её мог читать без раздражения и кадет, и социал-демократ, и сельский учитель. Если у меня выйдет, мы соберём тридцать тысяч подписчиков к концу года». Я ему ответил: «Делайте».

В газете в первом номере были статьи Ленина (под именем В. Ильин, как он подписывался ещё в Женеве), Плеханова, Мартова, и одна анонимная статья под подписью «Старый русский», в которой обсуждалась обстановка с переселенцами в Сибирь и на Дальний Восток. Эту анонимную статью написал я. Не для того, чтобы войти в редакцию, а потому что у меня по этому вопросу за пять лет в крае собрался большой опыт, и я его в Думу с трибуны не предъявлял (я в Думу с трибуны вообще не предъявлял ничего, я там оставался в кулуарах), а через газету предъявить мог. Статья вышла на пять страниц, в подвале второго и третьего листа. Это была моя первая публикация в этой жизни. Я её, как и весь номер, прочёл вечером в день выхода, и долго сидел с газетой в кресле у окна, не двигаясь. У меня в груди было какое-то старое чувство, какого я не испытывал с моей советской молодости, когда у меня в учительских журналах вышла первая статья по тактике пехоты.

Это было простое стариковское удовольствие.

В июне я съездил в Хабаровск.

Это была короткая поездка, на двадцать дней с дорогой, с обыкновенным предлогом «осмотр края после полутора лет отсутствия». Государь меня отпустил без возражений; Столыпин тоже; в Государственном совете моё отсутствие в течение месяца не критично, потому что у меня там нет постоянных обязанностей председателя комиссии, а есть только участие в общих заседаниях, которые в июне бывают редкими. Артемий поехал со мной. Северцов остался держать петербургскую канцелярию.