Развод в 40. Я больше не твоя (СИ) - Овчинникова Валери - Страница 3

Вероника закрывает папку.

— Мне выйти?

Олег не сразу отвечает.

И вот эта пауза ставит последнюю галочку. Сотрудница в нормальном рабочем разговоре не спрашивает таким тоном, выйти ей или остаться. Так спрашивает женщина, которая уже считает себя допущенной туда, куда жену можно не пускать.

— Останься, — говорит Олег.

Я киваю.

— Прекрасно.

— Марина…

— Нет, Олег. Раз Вероника остается, говорим при Веронике. Она же, судя по всему, уже в курсе наших планов, наших цифр и твоего мнения о моих булочках.

Вероника бледнеет.

Чуть-чуть. Но я вижу.

— Вы неправильно поняли, — говорит она.

— Я за двадцать лет брака многое понимала неправильно. Удобная привычка, но я от нее устала.

Олег встает.

— Не устраивай сцену.

— Сцену? Олег, сцена — это когда ты приводишь в мою пекарню женщину, с которой спишь, и предлагаешь ей обсуждать, как заменить мои рецепты заморозкой.

Тишина.

Плотная.

За дверью звякает посуда, кто-то смеется в зале, кофемашина шипит. Жизнь снаружи продолжает продавать круассаны, пока моя внутри делает резкий поворот без поворотника.

Вероника медленно выпрямляется.

— Я не обязана это слушать.

— Да, — соглашаюсь. — Это первый разумный тезис за утро.

Она смотрит на Олега.

Ждет.

А он молчит.

Не потому что нечего сказать. Потому что выбирает, что выгоднее. Защищать ее — значит признать. Защищать меня — поздно. Молчать — привычный мужской способ не платить по счетам сразу.

— Марина, — говорит он наконец. — Давай без грязи. Мы взрослые люди.

— Да. Поэтому скажи прямо. Ты с ней спишь?

Вероника резко вдыхает.

Олег сжимает челюсть.

— Не здесь.

— Здесь. В моей пекарне. В моем кабинете. При женщине, которая почему-то пришла обсуждать мой бизнес.

— Наш бизнес, — поправляет он.

— Пока да. Это исправим.

Он смотрит на меня внимательно. Впервые за утро по-настоящему. Без раздражения, без снисходительности. И в его глазах появляется то, чего я не видела давно: тревога. Не за меня. За контроль.

— Ты что несешь?

— Развод, Олег. Я несу развод. Взросло, без грязи, как ты просил.

Вероника поднимается.

— Я выйду.

— Сядь, — резко говорит Олег.

Она садится.

Я смотрю на них обоих и вдруг понимаю, что мне не больно так, как должно быть. Может, боль придет позже. Ночью. В ванной. Когда сниму фартук, увижу в зеркале женщину сорока пяти лет, которую муж обменял на гладкую Веронику с цветными вкладками и идеальными ногтями. Но сейчас внутри только холодная ясность.

— Ты никуда не пойдешь, — говорит Олег. — У нас дочь. Бизнес. Дом. Двадцать два года брака.

— Дочь взрослая. Бизнес разделим. Дом обсудим. Брак ты уже вынес отсюда ногами вперед, осталось оформить.

— Не драматизируй.

Вот за это хочется ударить. Не сильно. Кружкой. Чтобы без уголовного дела, но с воспитательным эффектом.

— Олег, я задаю вопрос последний раз. Ты с ней спишь?

Он молчит.

Вероника опускает глаза.

Ответ получен.

— Хорошо, — говорю. — Тогда слушайте оба. Новую точку я не согласовываю. Пекарню вы у меня не заберете. Вероника больше не работает ни в одной нашей точке, где имею право голоса я. А ты сегодня же забираешь свои личные вещи из дома. Не все, что считаешь личным, а именно личные. Картины, кофемашину и кресло в кабинете обсудим с юристом.

— Ты с ума сошла, — тихо говорит Олег.

— Нет. Я впервые за долгое время внимательно посмотрела на цифры.

Он обходит стол и подходит ближе.

— Марина, ты сейчас на эмоциях. Тебе сорок пять, не пятнадцать. В нашем возрасте не разводятся из-за одной ошибки.

Одна ошибка.

Надо же.

— В нашем возрасте, Олег, уже умеют отличать ошибку от системы. Ошибка — это забыть годовщину. Система — привести любовницу обсуждать мой бизнес.

Вероника встает.

— Я не любовница.

Я медленно поворачиваюсь к ней.

— А кто?

Она краснеет. Молчит. Умная девочка. Для ответа «любимая женщина» еще рано, для «сотрудница» уже смешно.

— Марина, хватит, — говорит Олег жестко.

— Да, хватит.

Я беру со стола документы Вероники, складываю их обратно в папку и протягиваю ей.

— Вы свободны.

— Вы не имеете права…

— Имею. Как минимум моральное. Юридическое уточню сегодня.

Олег хватает папку из моей руки.

— Она не уйдет.

Я смотрю на его пальцы. Кольцо на месте. То самое, которое он носил двадцать два года. Удобная вещь — кольцо. Снаружи семья, внутри кто как устроится.

— Тогда уйдете оба, — говорю.

Он делает шаг ко мне.

— Ты пожалеешь.

Вот тут дверь кабинета открывается.

Не резко. Без стука.

Я поворачиваюсь, готовая увидеть Лену, Рому, поставщика с виноватой миндальной мукой, кого угодно.

На пороге стоит Андрей Лавров.

Сначала я даже не сразу его узнаю. Не потому, что он сильно изменился. Наоборот. Есть мужчины, которые с возрастом не теряют, а становятся опаснее. В университете он был высокий, худощавый, серьезный, с вечной сумкой через плечо и привычкой молча решать чужие проблемы. Сейчас передо мной стоит высокий широкоплечий мужчина в темном пальто, с седыми нитями в волосах, дорогими часами и взглядом, от которого в маленьком кабинете сразу становится теснее. Не мальчик с конспектами. Совсем нет.

В руке у него бумажный пакет с нашей выпечкой.

Очень уместно. Сцена семейного краха, а у мужчины круассаны.

— Извините, — говорит он спокойно. — Дверь была приоткрыта. А у вас в зале сотрудники делают вид, что не слушают, но получается плохо.

Я несколько секунд молчу.

Потому что Андрей Лавров. Здесь. В моей пекарне. В тот момент, когда я сообщаю мужу о разводе при его любовнице. Прекрасно. Просто идеальный день. Не хватало только Нины Павловны с эклером без сахара в первом ряду.

Олег хмурится.

— Лавров?

Андрей переводит на него взгляд.

— Олег.

Они знают друг друга. Конечно, знают. Мы все учились вместе. Андрей тогда помогал нам с первым бизнес-планом, когда Олег горел идеей, а я ночами считала себестоимость пирожков. Потом он исчез из нашей жизни не совсем, но стал появляться редко: поздравления, случайные встречи, деловые советы, один крупный контракт, который он когда-то подкинул Олегу. Я тогда еще сказала: «Надо же, Андрей нас выручил». Олег ответил: «У него свои интересы». У мужчин вообще трудно принять, что кто-то помогает женщине не из-за него.

Андрей смотрит на меня.

Внимательно. Без жалости. И это хорошо, потому что жалости сейчас я бы не вынесла.

— Марина, — говорит он. — У тебя все под контролем?

У меня на рукаве мука, в кабинете любовница мужа, сам муж угрожает, на столе документы по точке, которую я не согласовала, а в зале клиенты покупают булочки с корицей. Вопрос интересный.

— Да, — отвечаю. — Просто утро насыщенное.

Уголок его губ едва заметно дергается.

— Вижу.

Олег резко вмешивается:

— Это семейный разговор. Выйди.

Андрей даже не смотрит на него сразу. Сначала смотрит на мою руку. На то место, где я сжимаю край стола. Я сама только сейчас замечаю, что пальцы побелели.

— Марина? — спрашивает он.

Вот это уже бесит. Не его вопрос. А то, что он спрашивает меня, а не Олега. И именно поэтому бесит сильнее: потому что правильно.

— Останься, — говорю.

Олег замирает.

Вероника тоже.

Андрей спокойно входит и закрывает за собой дверь.

— Ты серьезно? — Олег смотрит на меня так, будто я только что при нем подписала капитуляцию в пользу врага. — Он тут при чем?

Я смотрю на мужа. На человека, который десять минут назад сидел здесь с любовницей и обсуждал, как урезать мою пекарню до заморозки, а теперь возмущен присутствием моего бывшего однокурсника.

— Андрей тут при том, что я попросила его остаться. Разве не так у нас теперь принято? Каждый приводит того, с кем ему спокойнее обсуждать бизнес.