Развод в 40. Я больше не твоя (СИ) - Овчинникова Валери - Страница 2

Я убираю телефон в карман фартука и иду к кофемашине. До открытия еще сорок минут, можно успеть выпить кофе до того, как в зал хлынут люди. В нашем возрасте кофе уже не напиток, а официальный запуск организма. Особенно если ночью ты проснулась в три, потому что вспомнила, что забыла заказать упаковку для эклеров.

К семи витрина готова. Ромины багеты лежат ровно, тарталетки выглядят так, что самой жалко продавать, булочки с корицей блестят глазурью, кофе пахнет на весь зал. Первая клиентка, Нина Павловна, входит ровно в семь пять. У нее график точнее, чем у многих поездов.

— Марина, доброе утро. Что-то ты сегодня бледная.

— Это я так подчеркиваю свежесть выпечки.

— Муж опять кровь пьет?

Вот люблю взрослых женщин. Никаких долгих заходов, сразу в диагноз.

— Поставщики, — говорю.

— Значит, муж тоже. У тебя, когда Олег нервы мотает, лицо другое. Я двадцать лет хлеб у тебя покупаю, не рассказывай мне сказки.

Я молча кладу ей два багета и эклер без сахара.

— Бери еще пирожок с капустой. За счет заведения.

— Это взятка за молчание?

— Это забота о постоянном клиенте.

— Тогда клади два. Я буду очень молчаливой.

К восьми утра зал уже живет своей обычной жизнью. Кто-то берет кофе с собой, кто-то сидит у окна, двое студентов делят один круассан и смотрят друг на друга так, будто им двадцать и весь мир еще не успел показать оборотную сторону. Я смотрю на них и не завидую. Честно. В двадцать хорошо, но глупо. В сорок пять больнее, зато хотя бы понимаешь, где именно тебя обманывают. Не всегда мешает, но хотя бы не так неожиданно.

Олег появляется в восемь двадцать.

Не один.

С ним Вероника.

Наша администраторша по второй точке. Двадцать девять лет, гладкие волосы, тонкая талия, всегда идеальные ногти, улыбка вежливая, взгляд оценивающий. Из тех женщин, которые умеют стоять рядом с мужчиной так, будто они не вместе, но все вокруг должны догадаться. В черном пальто, на каблуках, с кожаной папкой в руках. В пекарню она обычно приезжала по делам и всегда говорила мне «Марина Викторовна» с таким почтением, что мне хотелось проверить, не просит ли она мысленно уступить место в автобусе.

Сегодня она заходит рядом с Олегом слишком уверенно.

Не на шаг позади. Не как сотрудник.

Рядом.

Я замечаю это сразу. Пятнадцать лет назад, может, стала бы убеждать себя, что придираюсь. Сейчас не стала. У сорокапятилетней женщины есть полезное преимущество: она уже достаточно раз ошибалась в пользу мужчин, чтобы больше не выдавать им кредит доверия без залога.

— Доброе утро, — говорит Олег, снимая перчатки. — Марин, нам надо поговорить.

Нам.

Смотрю на Веронику.

— Документы по новой точке требуют участия администратора?

Олег чуть хмурится.

— Вероника готовила расчеты.

— Расчеты по точке, которую мы еще не согласовали?

Вероника улыбается.

— Марина Викторовна, мы просто хотели показать вам вариант. Там очень хорошие перспективы.

Мы.

Второе «мы» за две минуты. День начался щедро.

— Вариант покажете в кабинете, — говорю. — Но сначала у меня поставка и зал.

— Марина, — Олег понижает голос. — Можно без этой демонстрации занятости? Вопрос серьезный.

Я медленно кладу щипцы на поднос. Лена за стойкой делает вид, что протирает витрину, но уши у нее уже работают на полную ставку. Рома в дверях кухни замер с противнем. Даже Нина Павловна, которая еще не ушла, обернулась с интересом. Хорошо. Публика собралась. Ненавижу сцены при сотрудниках, но Олег почему-то решил начать именно здесь.

— Олег, если ты приехал говорить о бизнесе, мы поговорим в кабинете. Если ты приехал рассказывать мне, как я должна вести себя в собственной пекарне, то у меня плохие новости: утро у меня уже занято поставщиком, которому не хватает двух килограммов миндальной муки.

Он поджимает губы. Раньше такой взгляд означал: дома поговорим. Теперь дома у нас разговоры давно превратились в обмен фразами у холодильника.

— Хорошо, — говорит он. — В кабинете.

Я веду их в маленький кабинет за кухней. Это громкое слово — кабинет. На деле комната с рабочим столом, полками с папками, сейфом, старым чайником и стулом, на котором у меня обычно лежит запасная форма. Но именно здесь я когда-то считала первые выручки, плакала после первого провала с арендой, подписывала договор с поставщиком и выбирала логотип для вывески. Кабинет был тесный, но мой.

Олег заходит первым, Вероника за ним. Я закрываю дверь.

— Показывайте расчеты, — говорю.

Вероника раскладывает бумаги. Аккуратно, красиво, с цветными вкладками. Молодец. Видно, старалась. Плохо только, что старалась не на ту женщину.

— Мы проанализировали поток в торговом центре, — начинает она. — Там хорошая проходимость, рядом детская зона, кинотеатр, офисный блок. Если зайти сейчас, можно получить выгодные условия на первые шесть месяцев.

— А после шести? — спрашиваю.

— После шести ставка увеличится, но к тому моменту точка уже должна выйти на стабильный оборот.

— Должна — плохое слово для договора аренды.

Олег вздыхает.

— Марина, ты опять цепляешься к формулировкам.

— Я цепляюсь к цифрам. Формулировки заодно страдают.

Вероника быстро смотрит на Олега. Он едва заметно кивает ей, мол, продолжай. Меня это движение цепляет сильнее, чем ее дорогая папка. У них уже есть свой язык. Маленькие кивки, взгляды, паузы. То, что появляется у людей, которые много общаются без свидетелей.

Внутри становится холодно.

Не так, как в молодости, когда ревность сразу бьет в лицо. В сорок пять холод идет глубже. Не с криком «как ты мог», а с сухим расчетом: сколько лет, сколько лжи, какие счета, какие доли, какие документы надо проверить.

— Мы можем сократить расходы за счет централизованной поставки полуфабрикатов, — говорит Вероника. — Часть ассортимента нет смысла делать вручную, это снижает маржу.

Я смотрю на нее.

— Что именно вы предлагаете не делать вручную?

Она уверенно переворачивает страницу.

— Круассаны, слойки, часть десертов. Можно брать качественную заморозку и допекать на месте. Клиент разницы не почувствует.

Вот тут уже становится смешно.

Не весело. Опасно.

— Клиент разницы не почувствует? — повторяю я.

— Массовый клиент — нет.

Я медленно поворачиваюсь к Олегу.

— Ты это поддерживаешь?

— Я поддерживаю прибыль, — отвечает он. — Марин, времена изменились. Нельзя держаться за каждую булочку так, будто ты лично с ней крестилась.

— Я держусь не за булочку. Я держусь за то, почему к нам ходят.

— К нам ходят, потому что мы удобно расположены, у нас нормальный кофе и раскрученный бренд.

Раскрученный бренд.

Я смотрю на мужа и вижу чужого человека. Не в смысле «ах, я его не узнаю». Узнаю. Очень хорошо узнаю. Это тот самый Олег, который последние годы говорил красивыми словами то, что я делала руками. Просто раньше он хотя бы делал вид, что понимает ценность моего труда. Сейчас перестал.

— Понятно, — говорю.

— Не обижайся.

О, любимое.

Когда тебе обесценивают дело жизни, главное — не обижайся. Взрослая женщина должна спокойно улыбнуться и сказать: «Конечно, дорогой, давай заменим мои рецепты заморозкой, а заодно мою роль в бизнесе — Вероникой с цветными вкладками».

— Я не обижаюсь, — отвечаю. — Я отказываюсь.

Вероника напрягается.

Олег кладет руки на стол.

— Марина, мы не можем каждый раз упираться в твое «я так чувствую».

— Я не чувствую. Я считаю. Эта точка с такой арендой и заморозкой ударит по репутации. А если вы хотите открыть дешевый буфет под нашей вывеской, делайте это без меня.

— Без тебя? — Олег усмехается. — Марин, это общий бизнес.

— Первая пекарня моя.

— Юридически — наша.

Вот.

Наконец-то.

Эта фраза и была настоящей. Не расчеты, не новая точка, не поток в торговом центре. Юридически — наша. То есть ты тут можешь сколько угодно считать себя душой, но бумага лежит иначе. А бумага в браке часто оказывается честнее поцелуев.