Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 9

Хм, в чем-то усатый инспектор прав… В земщине люди живут в шкафах и даже не знают, что такое бытовой искин, а еда по вкусу напоминает прессованные опилки. Но да, Государство их защищает, так что здесь относительный порядок. Надолго ли без Государя?..

— Ладно, Моргот с тобой, езжай, — Ежов махнул рукой. — Беженку обирать грешно… По городу не гоняй больше девяноста. И номера поставь!

Два часа я ползла по архангельским окраинам, как зимняя муха по подоконнику — светофоры, перекрестки, патрули, и всюду убитый асфальт, будто его бомбили. Но стоило проскочить последний земский пост с сонным милиционером, который даже головы не повернул, как я надавила на газ и разогналась до нормальных ста восьмидесяти.

Слева и справа выросли стены леса. Ели плотные, темные, с тяжелыми лапами. В глубине белели стволы берез — тонкие, как свечки в церкви. Потянулись узкие речки цвета крепкого чая — северный торф красит воду. Когда дорога взбегала на взгорок, открывалось небо. У нас оно всегда низкое, даже когда ясное. Серое, белое, сизое — яркой синевы почти не бывает. В просветах между облаками изредка нехотя проступало бледное солнце.

Здесь повсюду камеры, но бояться их нечего: защитный щиток на моем шлеме отполирован так, что ни одна оптика через него не пробьется. Это я еще в детстве себе сделала, чтобы отец не мог отследить по камерам, где я катаюсь. Наверное, он отлично это понимал, но не говорил ничего, потому что знал: запрети мне этот шлем — так я вообще никакого не стану носить. И одета я неприметно — грубые рубашки в крупную клетку у нас в каждой лавке продаются, летом на половине мотоциклистов такие.

Я включила радио на общей частоте и слушала переговоры водителей, но сама на связь не выходила. Новости были самые заурядные, словно владения и не трясло, как больного горячкой на последней стадии: где-то подтопило дорогу, где-то из аномалии вырвалось небольшое стадо зелюков, где-то зарядная станция не фурычила. Это я после гибели отца собирала свой расколовшийся мир из обломков, а у всех вокруг продолжались их обычные жизни.

Остановившись возле кустиков по известным надобностям, не удержалась и достала из сумки на раме пустой эфирный накопитель. «Рысь» работает и на стандартном электродвигателе, и на таких перезаряжаемых артефактах. Вдохнула, выдохнула, направила волну эфира в накопитель и… тут же выронила его и принялась дуть на пальцы. Кристалл мигом перегрелся от избытка энергии. Вот это мощь! Раньше я заряжала такой накопитель собственным эфиром по полдня, делая часовые перерывы, чтобы отдышаться. А сейчас зарядила дополна одним порывом, и резерв почти не потратился! Вот она, вторая ступень!

По-хорошему, мне теперь следовало бы учиться магии чуть ли не с нуля, осваивая новые возможности. Но действовать надо сейчас. Война план покажет!

Дорога направо — Пинега. Дом, куда я пока не могу вернуться. Я сжала зубы и проехала прямо, от души прибавляя газу. Через полчаса слева мелькнул указатель: до поворота на Мезень 120 верст. Туда я еще наведаюсь. Обязательно. Вот только подготовлюсь к визиту как следует, а то неприлично же заявляться в гости с пустыми руками…

Поэтому я и еду в Кузомень, где живет старый гном Рудольф Гольдфаген. Более надежного поставщика всего, что только может понадобиться в трудной жизненной ситуации, на Севере нет. И он много лет работал с отцом, так что не откажет мне в помощи. С утра Рейка сходила в Государев Земский Банк и принесла в нашу съемную комнату два мешка золотых денег. Сейчас они лежат в кофре «Рыси» и чуть позвякивают на ухабах.

Надеюсь, боеприпасами для пистолетов старина Гольдфаген снабдит меня прямо сейчас, а то неуютно себя чувствую со скромным запасом в 50 патронов, который всегда хранится в кофрах «Рыси». По счастью, пять лет назад, при оформлении спецзаказа в Ижевской кхазадской мануфактуре, отец настоял, чтобы мои пистолеты были рассчитаны под распространенный тип патронов. Сами пистолеты — артефакты, работа по особому заказу, который приняли только потому, что наши мастерские поставляли в Ижевск оптику. Мощные, относительно легкие, безотказные. Хотя все равно первое время отдача едва не выбивала мне зубы, и я вечно ходила в синяках, но после пяти лет еженедельных тренировок пистолеты сделались продолжением меня.

На подъезде к Кузомени лес становился реже, потому сухие стволы торчали из земли, как кости. А дальше — пустыня. Белый песок, дюны, барханы, выползающие на асфальт. Еще пару веков назад здесь стоял лес, а потом промысловики открыли солеварни и сожгли все подчистую. Ветру хватило нескольких лет, чтобы сдуть почву.

Кузомень — дыра еще та. Пара улиц, кривые заборы, и всюду этот дурацкий песок — белый, мелкий, он лип ко всему подряд и противно скрипел на зубах.

База Гольдфагена пряталась на отшибе, за песчаным холмом. Снаружи — обычный сарай из горбыля, покосившийся, с проржавевшей жестяной крышей. Если не знать — проедешь мимо, взгляд не зацепится.

Я остановила «Рысь» у ворот и постучала условным стуком: три коротких, два длинных, еще один короткий. За воротами лязгнуло, заскрежетало, и створка поползла в сторону.

Глава 5

Я признаю, что Илюватар создал разумных разными, и пытаюсь уравнять шансы

Внутри располагался отнюдь не сарай. Ангар, врезанный в песчаный холм, тянулся метров на пятьдесят вглубь. Желтый свет от старомодных ламп накаливания разливался под потолочными балками, пахло машинным маслом, металлом и еще чем-то сладковато-химическим. Стеллажи уходили ввысь на три яруса, и на каждом — ящики, контейнеры, опечатанные тубы с маркировкой на авалонском, арагонском и русском. Кое-где из-за штабелей торчали стволы — явно не охотничьи.

В углу — стол, заваленный бумагами, и компьютер с допотопным пузатым дисплеем, на котором горели зеленые циферки. Рядом стояла свеча в жестяном подсвечнике — на случай, если динамо-машина начнет чудить.

Из глубины ангара выплыл гном. Рудольф Гольдфаген был невысок, но шириной не уступал платяному шкафу. Седая борода заплетена в три косы, перехваченные медными кольцами, на кончиках — цветные бусины. Одет в грубый свитер ручной вязки, поверх — кожаный фартук, весь в подпалинах и масляных пятнах. На носу — очки с толстыми линзами, от которых глаза казались огромными, как у филина.

Линзы, между прочим — производство наших мастерских. Я этот просветляющий слой узнаю из тысячи.

Я улыбнулась чуть расслабленно. Если не считать Рейки, первое знакомое лицо с тех пор, как… это все случилось.

— Здравствуйте, Рудольф Карлович!

— И тебе не хворать, Гая Пинегина, — гном поправил очки на мясистом носу. — И сразу выслушай мой ответ: нет.

— Эм-м-м… Но я же даже еще ничего не…

Гольдфаген тяжко вздохнул, снял очки, протер их засаленным рукавом и снова водрузил на место.

— Ай, Гайка, не надо мне тут делать удивленные глаза, — он махнул рукой, и медные кольца в бороде мелодично звякнули. — Я знаю, что ты будешь предлагать. Просить, требовать, умолять. Было бы странно, если бы ты заявилась к торговцу оружием за партией одноразовой посуды. И мой ответ: нет. Таки нет.

— Но почему? Вы же много лет работали с моим отцом!

— Именно поэтому, Гайка. Именно поэтому, — Гольдфаген тяжело опустился на табурет возле стола, табурет жалобно скрипнул. — Я уважал твоего отца, царствие ему небесное, и не стану помогать тебе… сделать то, что ты сейчас хочешь сделать. Ты подумай своей головой, зачем это тебе? Ты ведь все равно собиралась уезжать, поступать в Государев Университет…

— Это было раньше! А теперь надо драться за свое. Пинега принадлежит Рее!

— А ты спросила сестру, хочет ли она мстить? — гном наставил на меня палец, толстый, как сарделька. — Ты понимаешь, что рискуешь не только своей жизнью, но и ее? Мезенцев попросту сожрет вас обеих. И косточек не оставит.

— Подавится! Да я сама его сожру!

— Это, быть может, окажется еще хуже, — Гольдфаген закатил глаза к потолку, где лениво крутился вентилятор. — Разве такой судьбы Пинегин хотел для своих детей? Он тебя нейроинженерии учил, а не трупы штабелями укладывать!