Развод. Пока любовница рожала, я думал о жене! (СИ) - Дэй Дари - Страница 9

Что ж.

Выбор будет за ней.

Уж уговаривать я точно не стану.

— Здесь, — я откинулась на спинку плетёного кресла и сложила на груди руки. — Правда, пока свободна только должность уборщицы. Но если хорошо себя покажешь, то и до официантки повысим. У нас хорошее кафе, гости часто оставляют чаевые. Ну что, готова на такое?

Больше минуты мы напряжённо смотрели друг другу в глаза.

Месть?

Может быть, с моей стороны это и была своеобразная месть.

Но ведь упакована она была в виде помощи!

И пусть кто-то только посмеет в этом усомниться.

Решение оставалось за ней.

На что Милана способна, чтобы начать новую жизнь, где ей придётся опираться лишь на себя?

— Готова, — наконец выдохнула она.

Я коротко ей улыбнулась.

— Когда я могу приступить?

— Хоть сегодня. И если тебе требуется ежедневный расчёт, скажешь бухгалтеру. Я предупрежу, чтобы твою просьбу выполнили.

— Спасибо, — кивнула Милана.

Я кивнула в ответ.

Древняя мудрость гласит:

«Держи друзей близко, а врагов ещё ближе».

Да и в конце концов труд даже из обезьяны когда-то сделал человека.

Глядишь, и из Миланки со временем толк выйдет.

Займёмся её перевоспитанием.

— Милан, — окликнула я её, когда она уже встала из-за стола, — а ребёнок-то от кого?

— А, я не сказала? — спрятала девушка взгляд. — От Бергмана. Он тогда... согласился помочь мне в этом вопросе.

И тут в моей голове всё встало на свои места.

ГЛАВА 13

БАГРАТ

— А на выходных мы пойдём в парк аттракционов? — Варька ползает по мне, словно маленькая обезьянка. То на шею залезет, заставляя меня скакать лошадкой по полу и возить её, пока она представляет себя воеводой. То на ручки заберётся, сделав из папки самолётик по имени «Баг». Да уж, сократила моё имя она филигранно. Баг так Баг.

Я смеюсь, а сам мельком поглядываю на Аню. Она суетится на кухне, чашечками своими фарфоровыми звенит, ложечками серебряными что-то мешает.

И так мне нравится у них дома!

Так здесь уютно, всегда смех, радость, тепло.

И меня сюда как магнитом тянет.

Бывшая жена уже смотрит порой так, мол: «Пустила однажды на свою голову, теперь поганой метлой его отсюда не выгнать».

И ведь не выгнать.

Прихожу и знаю, что Варька мне искренне рада.

И что это за чувство!

Да я все деньги мира за это чувство готов бы отдать!

И Аня рада.

Знаю, что все эти её хмурые взгляды — напускное.

Бравада.

Интересно, у неё так же сердце сжимается, когда наши взгляды случайно встречаются?

Потому что моё сжимается, да.

А потом стучит где-то в горле, мешая дышать.

Ну я и не дышу почти.

Весь замираю, смотрю на неё: как моет посуду, любовно расставляя свои фарфоровые чашки по полочкам. Или как варит спагетти, помешивая их деревянной лопаткой и стоя о чём-то задумавшись. Или как разговаривает со своей дочкой — сколько в этом голосе ласки.

Мне хоть кусок этой ласки когда-нибудь достанется?

И горжусь ею, да.

Конечно, горжусь.

Потому что вижу, как она включена в своё дело.

Всё время на телефоне, вопросы какие-то решает — да так филигранно, блестяще, будто для этого и была рождена.

Руководить.

Я склоняю голову набок и сам собой улыбаюсь, подглядывая за ней, пока Варька ненадолго успокаивается и начинает делать на моих волосах тысячу коротких хвостиков разноцветными резинками.

— Ну пап! — тут же трясёт меня за плечо мелкая. — Не вертись! Опять на маму засмотлелся!

И я быстро отворачиваюсь.

И краснею!

Как девица!

Но и смеюсь, потому что да, Аня это услышала.

— Больно? — маньяческим голосом спрашивает малая, плетя очередной хвост.

— Угу, — смеясь, морщусь я.

— Телпи, казак! А то мамой будешь!

Мы с Аней синхронно покатываемся со смеху.

— Атаманом, — поправляет дочку она.

— А я как сказала?! — удивлённо растопыривает та мелкие пальчики.

А потом, как это у детей и бывает, внезапно вырубается прямо на пушистом ковре за две минуты.

Я собираю резинки, заколки, разбросанные по полу, кладу их в розовую шкатулку с большим бриллиантовым сердцем и поднимаю дочку на руки.

В детской укладываю в кровать.

Поправляю одеяло.

Целую в щёку.

И ещё несколько долгих секунд просто смотрю.

Да, для кого-то это рутина.

А я кайфую от каждого мига.

И не надышаться этими двумя девочками, не насмотреться на них.

Нерешительно выхожу из детской, уже зная, что буду немедленно выгнан хозяйкой квартиры восвояси.

Со мной она так же строга — если не коммуницирую с дочерью, сидеть, чаи распивать и вести светские беседы мы не будем.

Рамки очерчены.

И я честно пытаюсь их соблюдать.

Но вот как с ней?

Как, когда хочется сожрать эти губы?

Смять такое знакомое, такое любимое хрупкое тело.

О нет.

Нет, нет.

В эту сторону лучше не думать.

Да и вообще активных действий пока не предпринимать — настолько хрупкий наш с ними мирок, что одно неверное движение — и меня из этого мирка взрывной волной вынесет за недостижимый периметр.

Вот я и хожу вокруг бывшей жены, как сапёр по минному полю.

И прежде чем сделать следующий шаг, всё тщательно взвешиваю, лишь бы не быть выкинутым за их периметр.

Потому что без них, кажется, уже не смогу...

Столько лет мог, да.

Но я и не знал, каково это — с ними.

Вздыхаю и топчусь в прихожей, как полный баран.

Свои начищенные до блеска ботинки надевать и топать куда-то вовсе не хочется.

Хочется остаться.

Хоть Варьку обратно буди, честное слово.

Аня, заметив мои душевные страдания, показательно вздыхает и закатывает глаза к потолку.

— Ну чего ты там топчешься?

— Чаем, может, угостишь мужа?..

— Бывшего, — поправляет.

И вроде без злости это каждый раз делает.

Даже с улыбкой.

Но словно отрывается на мне.

А я и не против.

Пусть хоть как отрывается, язвит и подкалывает, лишь бы ей так было легче смириться с тем, каким я был мудаком.

— Да садись уже, — сдаётся она, ставя на стол чашечку, — казак-атаман.

И я скидываю с ноги уже надетый ботинок и чуть ли не вприпрыжку бегу к ней на кухню.

Именно в этот момент понимаю — одна её фраза, и я наизнанку готов вывернуться.

Всё сделаю, чтобы мы когда-нибудь снова были вместе.

Конечно, в моей голове ещё остались вопросы.

Но почему-то сейчас я уверен, что им найдётся логическое объяснение.

А вот стоит ли эти вопросы задавать, я пока не уверен.

Не обидит ли это Аню?

Не заденет ли?

С другой стороны, а как мне тогда вообще объяснить своё поведение тогда, три года назад?

И мы просто сидим и пьём чай этим вечером.

За окном темно, лениво шныряют машины по дворам.

А мы болтаем о Варьке.

Аня много про неё рассказывает.

И про первое слово, и про то, как она в годик упала с кроватки, а Аня среди ночи неслась с ней в клинику, потому что испугалась до одури.

А я сижу и жадно глотаю каждое слово.

И чай такой сладкий.

И Аня такая красивая.

Как я вообще мог её... потерять?

Злюсь на себя и психую.

— А потом я продала квартиру. У нас там маленькая однушка была. И сюда переехала. Всё в кафе вложила... — продолжает она рассказ и опускает глаза.

Почему-то мне кажется, с чувством вины.

В этот момент я понимаю — я ей всё прощу.

Что бы там ни было.

Даже если всё то, что мне Бергман однажды сказал, окажется правдой.

И так я в этих чувствах уверен, что тянусь и беру её за руку.

Аня вздрагивает, поднимает глаза.

Её острый взгляд словно выстрелы.

— Ань, я знаю, что квартиру тебе дал Бергман.

Хочется звучать решительно и уверенно, чтобы она не боялась мне всё рассказать.

Но голос сипит и проседает.