"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ) - Дациери Сандроне - Страница 519

– Они рассказали тебе про письма?

Она стерла нарисованную на песке восьмерку и отошла от меня на несколько шагов.

– Конечно. Тилли только о них и говорит. Она верит, что их наказывают за грехи семьи.

– А ты что думаешь?

Она посмотрела на меня через плечо и задумалась над ответом.

– Наверное, она права. Но если честно, я уже забыла, насколько в деревне ненавидели Хитонов. С детства я помню, что папа Джеймса и Тилли был громким и заносчивым человеком, но откуда у него столько денег, я не знала.

Я сел на каменный фундамент деревенского указателя. Когда-то на том месте стоял форт, но его останки исчезли под вереском и терновником. Последним оплотом человечества остался каменный крест, на который мы раньше залезали, чтобы стать выше всех во всей Англии. Тогда мы еще не знали, что в стране есть горы выше нашего холма Хоумстэд, с него Англия казалась плоской, и сложно было даже предположить иное.

– Если дело не в семейных грехах, то в чем?

– 1917-й, – загадочно сказала Тилли.

– А?

– В письмах, которые пришли им сегодня, упоминался 1917-й. Я видела их в гостиной у Люсинды, а потом спросила Тилли, но, по ее словам, ничего такого тогда не случилось.

– Это был мой последний год здесь, – начал я думать слух, вдруг забеспокоившись, что вся это ситуация каким-то образом моя вина. – Ты же не думаешь, что я…

– Нет, не думаю. Себялюбец! – Додо даже в самом мрачном настроении была забавной. – Думаю, это как-то связано с моим другом Себастьяном.

Странно, что этого парня помнили все, кроме меня. Он близко общался с Додо, и неудивительно, что она его помнит, но ведь даже герцог не забыл Себастьяна. А мне пришлось хорошенько покопаться в памяти, чтобы хотя бы вспомнить, как он выглядел.

– А он тут при чем?

– Он единственный жил в деревне только в 1917-м. В письме было сказано: «1917-й будет жить вечно». Он приехал сюда в марте, и очень скоро его призвали. Остальные жили тут задолго до, а он остался мальчиком из 1917-го.

Я понимал ее логику, но не спешил ее разделять.

– Убийца, возможно, с тобой не согласен. Может, в 1917-м папа Люсинды Грэнвилл выселил из дома какого-то беднягу за неуплату аренды или его брат Том подал в суд на пожилую пару из магазина за отказ продавать здание.

– Мистер и миссис Дэй! – воскликнула Додо, игнорируя все сказанное, скорее отдаваясь ностальгии. – На углу их магазина была маленькая пекарня. Мне так нравилось заходить к ним после школы и покупать кексики в форме бабочки и булочки с изюмом. – Она подняла на меня глаза и поняла, что мы отошли от нужной темы. – Ой, прости. Я отвлеклась.

– Все нормально. Приятно знать, что ты не изменилась.

Она снова отвернулась, чтобы насладиться видом.

– Хорошо. Хитоны были бандитами и все это заслужили. Но остается же вероятность, что письма как-то связаны с Себастьяном.

Я начал терять терпение, ведь мне нужно было, чтобы она наконец сосредоточилась на деле.

– Ты же знаешь, что я вернулся ради расследования? Я боюсь за наших друзей, и если ты и правда думаешь, что убийство Джеймса как-то связано с Себастьяном, то, пожалуйста, поделись более вескими уликами. Слишком мало, что он просто жил здесь в нужный год.

Вместо прямого ответа она отвернулась и бросила в меня сухие, обидные слова.

– Нынче столько детективов бегает по Британии, якобы ловя убийц, – и честно? Это же как-то нездорово. Что вам мешает найти нормальное хобби: рыбалка или орнитология?

Я проигнорировал эту перемену в настроении.

– Ладно, я нездоров. Ответишь на вопрос?

Додо прекрасно вписывалась в окружение, словно еще одно покрытое мхом дерево или цветущий на другой стороне холма крокус. Когда мы были детьми, она любила бегать за бабочками и стрекозами вокруг озера в поместье Беллы. Она искала глазами пролетающих птиц и, казалось, совсем не отличалась от той девочки.

Я видел, как сложно ей было оставаться в мире людей и общаться со мной:

– Ну, во‑первых, если убийца так ненавидит Тома и Грэнвилла Хитонов, то почему в письмах обращается к ребятам на «ты»?

– Что, прости? – Я в последнее время часто извиняюсь.

– В сегодняшних письмах написано: «Пусть прошло время, но ничего не забыто. 1917-й будет жить вечно, а ты – нет». Если это месть за прошлое, то почему обращение напрямую к ним? Это что-то личное. Я уверена.

– Понимаю. – Я задумался и понял, что смысл в ее словах был. – Но письма все равно не связывают смерть Джеймса напрямую с Себастьяном.

– А что еще происходило в 1917-м?

На этот вопрос я мог легко ответить.

– Отец Джеймса воспользовался связами и спас своего сына от войны.

– Ой, ладно тебе. Кому до сих пор не наплевать? И при чем тут тогда девочки? – В этот раз она меня поймала, и я не смог найти ответ. – Это точно Себастьян мстит за то, что с ним сделали Тилли и Джеймс.

Я ждал, что она поделится подробностями этой истории, но она молчала, пришлось задать вопрос самому:

– А что они с ним сделали?

– Я точно не знаю, но Тилли все прекрасно понимает, она стала сама не своя после первого письма. – Она сделала глубокий вдох и попыталась расшифровать свои слова: – Послушай. Когда Себастьян приехал, мы быстро поняли, что у нас много общего, и стали друзьями. А потом за неделю каникул он сильно изменился. Я пыталась узнать, что произошло, но Себастьян отказывался со мной разговаривать.

Мне хотелось поверить в эту разгадку, но что бы ни случилось в том году между Тилли и Себастьяном, звучали их проблемы по-детски. Как это могло привести к смерти человека?

– Прости, Додо, но я сомневаюсь. Себастьян умер в 1918-м в битве на Лисе. Допустим, он выжил – и все это как-то связано с его коротким прибыванием здесь, – при чем здесь Люсинда? Что она ему сделала?

В ее голосе промелькнула злость, она пришпилила меня взглядом к месту:

– Не разговаривай со мной как с дурочкой, Мариус. Только не ты.

Ее слова тут же унес ветер. Я не знал, что сказать.

– Я не хотел тебя обидеть, – попытался я объясниться. – Просто я не могу раскрыть убийство на одних домыслах и слухах.

– Прости, что вышла из себя, – сказала она, тщательно подбирая каждое слово. – Я устала, что со мной разговаривают, как с ребенком. – На губах ее заиграла скромная улыбка. – Кстати, я сейчас работаю в библиотеке Хёртвуда. Присматриваю за старыми книгами и архивирую документы.

Ее нерешительная восторженность обрадовала меня. Мы оба одинаково любили такие места.

– Обожаю библиотеки. Около моего дома в Лондоне есть библиотека, я постоянно хожу туда читать и писать. Маленьким я часто прятался в красивейшей сокровищнице в поместье Беллы, любовался дорогими книгами. – Мне казалось, что я еще недостаточно ее отвлек, так что продолжил: – Плюс мне ты ничего не должна доказывать. Сегодня я уже пытался тебе сказать, насколько твои тексты вдохновили меня.

– Ой, Мариус, перестань! – Улыбнувшись, она зашагала с видовой площадки в лес. Мне понадобилась пару секунд, чтобы осознать, что она и правда ушла, а затем догнать ее.

– Додо, почему ты мне не веришь? – спросил я, катясь с холма.

– Потому что это ерунда. Я никогда в жизни никого не вдохновляла. Я не такая, и ты это знаешь. – В нашу последнюю встречу она кипела мечтами и амбициями. Жаль было видеть, как этот мир ее утомил. – У меня не получилось тебя убедить, Мариус, но поверь мне. Тот, кто написал эти письма, знает, что Хитоны сделали Себастьяну Кейну.

Весна 1917-го

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пока мужчины Британии сражались и умирали во Франции, а наш король и политики поливали грязью немецких варваров с континента, восемь друзей в Хёртвуде проживали лучший год своей молодой жизни. Зима по морозу не уступала пяти своим предшественницам, и снег шел до самого апреля. Поэтому, когда погода изменилась, казалось, будто они собрали чемоданы и переехали на другую планету.