"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карамель Натали - Страница 812

И эта тишина в ее сердце, этот невидимый барьер между нами, терзали меня куда сильнее, чем все проблемы Сен-Доминго, вместе взятые.

Глава 47. Застывшее время

Прошло еще шесть месяцев. Шесть долгих месяцев, которые пролетели как один сумасшедший, изматывающий день. Если раньше я метался между управлением колонией и попытками понять Аделину, то теперь к этому добавилась охота на Анну-Луиз.

Моя младшая сестра, чувствуя себя, видимо, последней незамужней мышкой на этом корабле безумия, пустилась во все тяжкие. Она то исчезала на полдня с каким-нибудь молодым клерком из портовой конторы, то позволяла ухаживать за собой заезжему французскому поэту с томным взглядом и пустыми карманами. Я был в ярости. Тибаль, став неожиданно ярым поборником нравственности, то и дело приводил ее за шиворот обратно в резиденцию, ворча: «Опять эту пташку поймал! Совсем голову потеряла!».

Аделина была моим ангелом-хранителем в этом хаосе. Она успокаивала меня, находила нужные слова для Анны-Луиз, уговаривала ее не спешить, что ее время еще придет. Она была моим камнем, моей опорой. И в этом была вся проблема.

Однажды, застав ее за успокоением разгневанной Анны-Луиз, я невольно застыл в дверном проеме, наблюдая. Ее движения были плавными и уверенными, голос — медом, который смягчал самые острые углы. Она говорила с моей сестрой как старшая, мудрая подруга, и та действительно слушалась. В тот миг меня пронзила мысль: какая же она будет мать. Прекрасная, безмятежная, всепонимающая. И тут же — ледяной укол: я не мог представить себя отцом ее детей. Не потому что не хотел, а потому что в ее строго выверенной учтивости не было и намека на ту страсть, что рождает новую жизнь. Она исполняла роль идеальной спутницы губернатора, и делала это безупречно. Слишком безупречно.

Тем временем Жан Леблан творил чудеса. Его плантация, которой все пророчили скорый крах, не просто выжила – она процветала. Дом был отстроен, поля засеяны, и вот-вот должен был поспеть первый урожай, сулящий немалый доход. Он оказался не просто трудягой, но и гениальным управленцем. Мари сияла от счастья, гордясь своим мужем. Ее вера в него оправдалась сполна.

Тибаль же сдувал пылинки с Софи. Он исправно выполнял свой долг перед островом, но к концу дня его было не узнать: он буквально летел домой, к ней. Последний месяц он особенно торопился, и я, видя его бледное, озабоченное лицо, понял – время приближается. Я вызвал его к себе и, хмурясь (я все еще не мог простить ему до конца эту историю), сказал:

— Уходи в отпуск. На месяц. Сиди дома. Она нуждается в тебе сейчас больше, чем гарнизон.

Он посмотрел на меня с такой безграничной благодарностью, что моя обида дала еще одну трещину. Он был по-настоящему счастлив. Они все были счастливы.

Матушка, узнав о скором пополнении, тут же собралась и примчалась обратно на остров. Теперь все были в состоянии сладкого, тревожного ожидания. Тибаль и Софи ждали своего первенца. Отец с матушкой – внука. Мы с Мари, Анной-Луизой и Аделиной – племянника или племянницу. Казалось, само время застыло, затаив дыхание в ожидании этого чуда.

Даже воздух на острове стал густым и сладким, как сироп. Вся природа будто замерла в предвкушении: птицы пели тише, ветер с океана приносил не запах шторма, а аромат спеющих на плантациях Жана фруктов. В резиденции царила тихая суета. Привезенные матушкой кружева и ткани превращались под ее опытными руками в крошечные распашонки и чепчики. Софи, уже не скрывавшая своего положения, ходила по дому с таинственной и умиротворенной улыбкой, положив руки на округлившийся живот. Ее счастье было таким ярким и заразительным, что даже вечно хмурый Тибаль стал похож на растопленное солнцем масло. И на фоне этой всеобщей эйфории мое одиночество проявлялось еще четче, как черная тень на ослепительно белом песке.

И только в моей жизни ничего не менялось. Я ни на шаг не продвинулся к сердцу Аделины. Она была прекрасна. Новые платья от парижских модисток сидели на ней безупречно. Драгоценности, которые я ей дарил, украшали ее шею и руки, сверкая в свете канделябров. У нее была личная служанка, свой кабинет, уважение всего острова. Она была идеальной хозяйкой, безупречным секретарем, прекрасной невестой.

Но когда я смотрел в ее глаза, я видел все ту же тихую, спокойную преданность. Все ту же благодарность. Все ту же учтивую улыбку, которая никогда не достигала глубин ее души.

Я ловил себя на том, что ревную. Ревную к Софи, которая могла позволить себе капризничать и требовать внимания у Тибаля. Ревную к Мари, которая с гордостью рассказывала об успехах Жана. Ревную даже к Анне-Луиз с ее глупыми побегами – потому что она хотя бы что-то чувствовала, пусть и глупости.

Что я делал не так? Я осыпал Аделину всем, о чем только могла мечтать женщина на этом острове. Я был с ней уважителен, нежен, внимателен. Я спрашивал ее мнение, советовался с ней.

Неужели я ей просто… не нравлюсь? Не как мужчина. Неужели все ее «да» было продиктовано лишь трезвым расчетом и благодарностью за спасение? Был ли я для нее просто надежной крепостью, надежным тылом, но не тем, кто зажигает в ее сердце огонь?

Эти мысли терзали меня по ночам, когда я лежал один в своей огромной кровати и прислушивался к тишине дома. В этом доме, полном жизни, предвкушения и любви других людей, мое собственное сердце застыло в немом вопросе, на который я не мог найти ответа. Я был губернатором, который покорил бунты, наладил торговлю, но не мог покорить сердце одной-единственной женщины. И это поражение было горше всех остальных.

Иногда мне казалось, что я не жених ей, а еще один ее проект. Как плантация Жана Леблана. Только в моем случае почва была неплодородной, а садовник — безнадежно влюбленным в свое безупречное, молчаливое и совершенно пустое творение.

Глава 48. Прорыв

Схватки начались на рассвете. Весть пронеслась по дому со скоростью пушечного ядра. Мы все, как по команде, сорвались с мест и ломанулись в уютный, уже обжитый дом Тибаля и Софи. В воздухе витала смесь паники и радостного возбуждения.

Я не пожалел денег. Из Парижа были выписаны три лучших врача-акушера, которые теперь с важным видом распоряжались в спальне, в то время как Тибаль метался по двору, бледный как смерть, и то и дело порывался вломиться к жене. Я едва успевал его ловить и удерживать.

Людовик, получая мои отчеты, был более чем щедр. Его последнее письмо было наполнено редкими похвалами и прозрачным намеком на то, что пост губернатора Сен-Доминго скоро станет моим официально и пожизненно. Но сейчас мне было не до карьеры.

Ребенок родился глубокой ночью. Его первый крик, пронзительный и жизнеутверждающий, прорезал напряженную тишину. Через мгновение дверь распахнулась, и сияющая повитуха вынесла на руках маленький, запеленутый сверток.

— Мальчик! Здоровый мальчик!

Тибаль издал звук, средний между рыданием и смехом, и рухнул на колени, закрыв лицо руками. Потом вскочил, схватил меня в объятия так, что у меня хрустнули ребра, и потащил в погреб.

Мы пили. Пили много. Вино из его погреба текло рекой. Тибаль, пьяный от счастья и алкоголя, разоткровенничался как никогда.

— Помнишь, братец, твой первый бой? А после? Я тебе тогда… тогда самую дорогую проститутку нанял! — он хохотал, разливая вино по столу. — А ты ее два дня из комнаты не выпускал! Бабы потом из всего борделя от меня плату брать отказывались, говорили, лучшего клиента не видели! Я тогда… я тогда в тебе брата своего увидел, понимаешь? Погибшего Ванюшку… А теперь… теперь мы и правда семья! Самая настоящая!

Я смеялся вместе с ним, но краем глаза видел Аделину. Она сидела чуть поодаль, с каменным, непроницаемым лицом, и слушала эти откровения. Мне стало дико стыдно за свою юношескую глупость, за эти грубые истории, но вино уже сделало свое дело – стыд тонул в волне теплой братской близости.

Каждое слово Тибаля падало между нами невидимым, но прочным камнем, выстраивая ту самую стену, которую я так старался разрушить все эти месяцы. Я видел, как ее плечи чуть сжались, а взгляд, обычно такой ясный, стал отстраненным, будто она смотрела не на нас, а на какую-то неприятную картину из прошлого. Возможно, она представляла меня в том самом борделе, и эта мысль жгла меня изнутри сильнее любого вина. В ее молчании читался не упрек, а скорее… подтверждение. Подтверждение ее давних подозрений о том, кем я был на самом деле — не благовоспитанным маркизом, а солдатом с грубыми нравами и пошлой историей.