"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карамель Натали - Страница 811

— А, о нем. Ну и что?

Я остолбенел.

— «Ну и что»? Мари, он… он простой работяга! Без рода, без состояния!

— Зато с руками, которые умеют работать, и с сердцем, которое бьется ради меня, — парировала она, и в ее глазах я увидел не досаду, а… интерес? Увлеченность? — Он смелый. Нашел в себе духу прийти к тебе. Я это ценю.

Тут до меня наконец дошло. Я не просто болван. Я слепой крот.

— Ты… ты уже знала о нем? Вы знакомы?

Она смущенно потупилась.

— Мы несколько раз… случайно встречались на рынке. Он однажды поднял мою корзинку с фруктами, которые я уронила. Он очень галантный, — она произнесла это с легким румянцем.

Я просто сел в кресло, не в силах что-либо сказать. Моя ветреная сестра и серьезный плотник… Мир определенно сошел с ума.

Эти новости, видимо, стали последней каплей для моих родителей. Матушка объявила, что срочно должна вернуться в Париж – «воздух острова слишком влажный для ее здоровья». Отец пожал мне руку и, пожелав удачи во всех моих «начинаниях» (он многозначительно посмотрел на меня, и я понял, что он имел в виду не только колонию), стал собирать чемоданы.

Сборы были нервными. Матушка то и дело хваталась за сердце и нюхала соли, причитая о судьбе дочерей, оставшихся на этом краю света. И именно Аделина, к всеобщему удивлению, сумела ее успокоить. Она села рядом с ней, взяла ее руку и тихо, уверенно заговорила о том, как здесь прекрасно, как мы все друг за друга горой, и как она лично будет заботиться о моих сестрах. Матушка утихла, уставшие морщинки на ее лице разгладились. Она даже улыбнулась Аделине и назвала ее «милым ребенком». Я смотрел на это и чувствовал, как моя любовь к этой девушке становится еще глубже и крепче.

Но самым странным за последние дни было поведение Тибаля. Мой верный, грубоватый, вечно небритый Тибаль, который обычно пах порохом, конским потом и ромом, стал… щеголем. Его сапоги блестели, как зеркало, камзол был всегда застегнут на все пуговицы и отутюжен, а на лице появилось выражение озабоченной серьезности. Он стал вежлив почти до неестественности.

Я не выдержал и подловил его у конюшни.

— Тибаль, что с тобой? Ты заболел? Или проигрался в карты и теперь пытаешься произвести впечатление на ростовщика?

Он повернулся ко мне, и на его обычно хмуром лице расплылась редкая, почти смущенная ухмылка.

— Брось, братец. Мужчина всегда должен выглядеть достойно. Разве не так? Особенно когда… когда на него смотрят определенные глаза.

Он многозначительно подмигнул мне и, насвистывая какой-то модный парижский мотивчик, отправился дальше, оставив меня в полнейшем недоумении.

Неужели? Неужели и Тибаль влюбился? Но это же невозможно! Он всегда говорил, что женщины – это прекрасно, но ненадолго, как хорошая выпивка. В кого же? В одну из моих сестер? В одну из новых модисток? В дочку плантатора?

Я стоял после двора, смотря вслед его неожиданно подтянутой фигуре, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Я явно упускал что-то очень важное, что происходило прямо у меня под носом. Остров Сен-Доминго преподносил все новые и новые сюрпризы. И похоже, главные из них были не на полях сражений или в совете плантаторов, а здесь, в стенах моей собственной резиденции.

Глава 46. Вихрь свадеб и тишина в сердце

Правда выплыла наружу с жестокой и неумолимой скоростью тропического урагана. Софи, моя веселая, беззаботная сестра, вдруг побледнела за завтраком и выбежала из-за стола. Аделина бросилась за ней, а когда вернулась, ее лицо было белым, как полотно. Она что-то шепнула Мари, и та, вскрикнув, зажала рот рукой.

Ледяная догадка сжала мое сердце. Я поднялся и, не говоря ни слова, направился в казармы. Я нашел Тибаля, который как раз с дурацкой, счастливой ухмылкой чистил сбрую и насвистывал.

— Ты, — выдохнул я, и голос мой прозвучал тихо и страшно. — С ней. С моей сестрой.

Его ухмылка мгновенно исчезла. Он встал, отставив ведро.

— Шарль, я могу объяснить…

Я не стал слушать объяснений. Правый крюк, отточенный годами тренировок, пришелся точно в переносицу. Хруст кости был удивительно громким. Тибаль рухнул на колени, хватаясь за лицо, из которого хлестала кровь.

— Я должен вызвать тебя на дуэль и убить, — прошипел я, стоя над ним, трясясь от ярости и боли. — Она… она беременна? От тебя?

Он, зажимая окровавленный нос, кивнул, и в его глазах, слезящихся от боли, не было ни капли страха. Только упрямая решимость.

— Да. И я на ней женюсь. Немедленно. Я люблю ее, Шарль. Клянусь всем святым, я сделаю ее счастливой!

— Ты перепил и воспользовался ее доверчивостью! — зарычал я.

— Нет! — он поднялся на ноги, не обращая внимания на кровь, заливавшую его свежий камзол. — Это было не так! Да, пили. Оба. Но я не принуждал ее. Я… я просил ее уйти. Она сама осталась. Она сказала, что любит меня.

Его слова били меня, как обухом. Софи. Моя легкомысленная, ветреная Софи… была настолько влюблена в этого грубого солдата, что пошла против всех условностей. Почему у них все так просто? У Жана Леблана с Мари? У Тибаля с Софи? Они видели цель и шли к ней, не оглядываясь на правила и предрассудки. А я топтался на месте, боясь спугнуть свою невесту неправильным букетом.

Подготовка к свадьбе превратилась в сумасшедший вихрь. Я был обижен на Тибаля. Глубоко, по-мальчишески обижен. Он предал наше братство. Он посягнул на честь моей сестры. Он ходил за мной по пятам, с заживающим носом, и клялся, клялся, клялся, что будет ее обожать до конца дней. Я отворачивался. Но видел, как он смотрит на Софи. И как она смотрит на него.

Она теперь почти не ходила. При первой же возможности Тибаль подхватывал ее на руки и носил, как хрустальную вазу, бормоча что-то нежное своим грубым голосом. И она смеялась, запрокидывая голову, и гладила его по щеке. Они были счастливы. По-настоящему. И это ранило меня сильнее всего.

Мари, видя это, решила не ждать года и сыграть свадьбу с Жаном вместе с ними. Аделина, конечно, взяла всю организацию на себя, проявив недюжинный талант дипломата и организатора. Она успокаивала всех, всех мирила, всех уговаривала.

Анн-Луиз, оставшись одна, стала вести себя странно. Она тосковала и, чувствуя себя лишней, стала часто уходить одна на рынок или на прогулки. Однажды Тибаль, уже в роли ревностного зятя, вернул ее чуть ли не силой, отчитав меня при всех: «Шарль, следи за сестрой лучше! На острове неспокойно!». Я лишь молча кивал, чувствуя себя последним болваном, который не справляется ни с колонией, ни с собственной семьей.

Три месяца пролетели мгновенно. На свадьбу приплыли родители. Матушка была в полуобмороке, отец – мрачен, но видя сияющую Софи и решительную Мари, смягчились. Тибаль, даже с едва заметной горбинкой на носу, был самым счастливым человеком на острове. В подарок я дал им участок земли – тот самый, что присмотрел для себя с Аделиной.

Но тут Софи проявила характер. Она категорически отказалась иметь рабов. «Или свободные работники, или никакого хозяйства!» Тибаль, не споря, кивал. Он покупал рабов и тут же давал им вольную. Те, кто хотел остаться, работали за честную зарплату. У них все получалось легко и складно, будто так и было задумано.

А я… я стоял на этой двойной свадьбе, смотрел на счастливые лица своих сестер, на умиротворенные лица родителей, на довольную физиономию Тибаля и на свою невесту.

Аделина была прекрасна. Она была душой этого праздника. Все у нее получалось идеально. Она улыбалась, говорила нужные слова, выглядела абсолютно счастливой.

Но я-то знал. Я видел. Это была все та же улыбка благодарного секретаря, радующегося хорошо выполненной работе. Не та безумная, сияющая радость, что была в глазах Софи, когда Тибаль нес ее на руках. Не тот огонь решимости, что горел в глазах Мари, сжавшей руку Жана.

Я все еще не знал, как достучаться до ее сердца. Как заставить ее улыбаться мне так, чтобы это было только для меня. Не как губернатору, не как благодетелю, а как мужчине, которого она любит.