"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карамель Натали - Страница 777

«Хватит. Здесь ночуем. Роща, вода ручья слышна. Пьер, Люк – дров. Жан – костер, вода. Шарль – лошадей расседлать, напоить, почистить. Шустро.»

Команды были отданы четко, без лишних слов. Солдаты молча спешились и принялись за дело с отработанной слаженностью. Шарль, стараясь не отставать, повел Грома и коней товарищей к журчащему ручью. Он снимал седла, чувствуя натруженные мышцы спины и ног, смывал с коней дорожную пыль и пот, давал им напиться. Работа была физической, простой, и в ней была своя медитативная польза. Пока он возился с конями, Пьер и Люк вернулись с охапками хвороста и толстых сучьев. Жан, с каменным лицом, уже складывал костер.

Вскоре яркое пламя затрещало, отгоняя сгущающиеся сумерки и вечернюю прохладу. Запах дыма смешался с ароматом тушеной на костре похлебки (из припасенной провизии) и поджаренного на рожнах сала. Тибаль достал потертый бурдюк. Не вино, нет – что-то крепче, пахнущее дымком и травами. Пиньярд, грубый виноградный бренди простолюдинов.

«Ну-с,» – проворчал он, разливая темную жидкость по походным кружкам. – «За дорогу. За ночь под крышей небесной. И за то, чтоб завтра ноги не отсохли.» Он протянул кружку Шарлю.

Шарль колебался лишь мгновение. Взгляд Тибаля был спокоен, но в приподнятой брови читался немой вопрос: «Хочешь стать мужиком? Научись пить». Мысль пронеслась ясно. Шарль взял кружку. «За дорогу,» – кивнул он, стараясь звучать уверенно.

Жгучая жидкость обожгла горло, заставив Шарля сглотнуть и слегка поморщиться. Кашель подкатил к горлу, но он сдержал его. В груди разлилось тепло. Пьер и Люк хмыкнули, одобрительно кивнув. Тибаль усмехнулся в усы. «По чуть-чуть, принц. Не торопись.»

Ели молча, сосредоточенно, наслаждаясь теплом еды и костра после долгого дня в седле. Потом, когда кружки были долиты (Шарль уже лишь смачивал губы, чувствуя головокружение), а огонь начал оседать, превращаясь в груду тлеющих углей, Тибаль откинулся на свое седло, посмотрел на Жана. Тот сидел чуть поодаль, его мощная фигура казалась высеченной из камня в играющем свете костра, лицо скрыто в тенях.

«Жан,» – начал Тибаль негромко, его голос потерял командирскую жесткость, стал почти обыденным. – «Давно в седле. Не первый поход. А почему изначально пошел? Армия-то не сахар.»

Тишина повисла гуще. Жан не шевелился. Потом он медленно поднял голову. В его глазах, отражавших огонь, не было ни злобы, ни горя в привычном смысле. Была глубокая, бездонная усталость. И печаль. Тихая, как эта осенняя ночь.

«Семья была,» – произнес он хрипло, слова давались ему с трудом, будто ржавые петли. – «Деревня на юге. Под Тулоном. Жена… Мари. Солнышко мое. И два сынишки. Никола… и маленький Мишель.» Он замолчал, глотнул из кружки, но, казалось, не почувствовал жжения. «Оспа. Чёрная оспа. Пришла… как пожар. За неделю…» Голос его сорвался. Он сжал кулак так, что костяшки побелели. «За неделю всех забрала. Сперва Мишель… потом Никола… потом Мари…» Он снова замолчал, долго, мучительно. «Я… я был в поле. Вернулся… а дом пустой. Тихий. Холодный. Только запах смерти… да эти… пятна на стене от их кашля.» Он резко махнул рукой, словно отгоняя видение. «Деревня вымерла наполовину. Некому было даже… хоронить как следует. Я похоронил своих… и ушел. Куда глаза глядят. А глаза привели сюда. В мундир. Где хоть шум, хоть крики, хоть пинки… но не эта тишина. Не этот… холод в опустевшем доме.» Он умолк, уставившись в угли.

Тишина стала гнетущей. Даже Пьер и Люк, видавшие виды, потупили взгляды. Шарль слушал, и сердце его сжалось в комок ледяной жалости. Он представлял этого могучего, молчаливого человека, такого доброго с лошадьми, возвращающегося в опустевший дом… к могилам самых дорогих. Слезы подступили к глазам, предательски горячие. Он быстро смахнул их тыльной стороной ладони, надеясь, что в полумраке не заметили.

Тибаль долго смотрел на Жана. Потом медленно кивнул. Он налил еще в кружку Жана, потом в свою. Поднял свою.

«Жизнь, братцы,» – произнес он тихо, но так, что слова легли на тишину, как камни. – «Она – стерва. Красивая, манящая, но стерва беспощадная. Самых светлых, самых любимых… забирает первыми. Будто знает, где больнее ударить. Где оставить дыру… которую ничем не залатаешь.» Он сделал большой глоток. «Но она же… упрямая сука. Тянет дальше. Заставляет вставать, дышать, идти. Даже когда кажется, что идти некуда и незачем.» Он посмотрел на Шарля, потом на Жана. «Мы тут все… со своими дырами. Пьер – с обманутым доверием и пустым кошельком. Люк – с преданным другом и ножом в спине. Я…» – он махнул рукой, не договорив. – «А этот,» – кивок в сторону Шарля, – «с дырой от отказа и титулом, который давит. Жизнь забирает. Но она же дает шанс… найти что-то новое. Здесь. В строю. В плече товарища. В деле. Даже в этой проклятой дорожной пыли.» Он чокнулся своей кружкой с кружкой Жана. «За упокой душ. И за то, чтоб мы… несмотря на дыры… нашли силы не сломаться. Идти дальше. Пока ноги носят.»

Жан медленно поднял голову. В его глазах, влажных от выпивки и боли, мелькнуло что-то – не радость, нет, но… признание. Благодарность за то, что было сказано. Он кивнул Тибалю, чокнулся и выпил до дна. Потом встал и молча пошел проверять коней.

Костер догорал. Угли светились тускло-красным. Тишина снова воцарилась, но теперь она была другой. Не неловкой, а… общей. Пробитой болью одного и принятой остальными. Шарль смотрел на угли, на мощную спину Жана, ушедшего в темноту, на профиль Тибаля, освещенный багровым светом. Он чувствовал тяжесть услышанного, холодок страха перед такой безжалостной судьбой, но и странное тепло. Тепло от этого грубого братства у костра, от слов сержанта, которые были жестки, как наждак, но честны. «Жизнь забирает... Но дает шанс...» – эхом звучало в нем.

Он допил остатки своей крошечной порции пиньяра. Горечь была уже не такой жгучей. Он устроился поудобнее на своем плаще, глядя на усыпанное звездами небо. Путь к «мужчине» был тернист и жесток. Но сегодня он сделал еще один шаг. Шаг в понимание этого мира, его боли и его странной, суровой правды. Завтра будет новый день дороги. На север. К форту Сен-Дени. И к тому, чтобы научиться быть не только сильным, но и стойким. Как Жан. Как Тибаль Дюран.

[ image8 ]

Глава 9: Девять дней и крепость у северных врат

Девять дней. Девять долгих, насыщенных до предела дней пролегли между Нантом и этой серой громадой на горизонте – фортом Сен-Дени. Для меня это был не просто путь, а настоящий университет под открытым небом.

Испытания сыпались как из рога изобилия: пронизывающий утренний холод, заставлявший зубы стучать, даже через плащ; ослепительный, выжигающий душу полуденный зной; мелкий, назойливый дождь, пробирающий до костей; порывы ветра, рвущие плащи и срывающие шляпы. Испытания верностью не мечу в бою, а мечу повседневности: вставать, когда тело кричит о сне; разбивать лагерь в сгущающихся сумерках, когда руки не слушаются; ухаживать за Громом, вытирая его насухо, когда сам едва держишься на ногах; жевать жесткую солонину и спать на земле, казавшейся мягкой лишь по сравнению с камнем.

Но самым ценным даром этих девяти дней стали вечера у костра. После той первой ночи, после леденящей душу истории Жана, прозвучавшей как погребальный звон, в отряде что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. На второй вечер, когда тени от пляшущего огня ложились на суровые лица моих товарищей, Тибаль повернул ко мне свою корявую физиономию: «Твоя очередь, принц. Что выгнало тебя из золоченой клетки прямиком в наши солдатские сапоги?»

Я не стал юлить. Рассказал о Елене. О ее печали, светившейся сквозь траурное облако. О черном платье, ставшем ее вторым именем. О том, как детское обожание переросло в безумную, всепоглощающую любовь. О ее мягком, но безжалостном отказе. О клятве, выжженной в сердце – стать мужчиной, достойным ее. Титула я не назвал, но по внезапной тишине, по взглядам, скользнувшим по моим слишком ухоженным (уже не таким!) рукам, понял – они просекли суть. В моих словах звенела боль отвергнутого юнца и гулкая пустота, которую я пытался заполнить стальной решимостью. Когда я замолчал, единственным звуком было потрескивание дров.