Под завесой страха - Шарифф Самия - Страница 7

Я бы отдала все, что у меня есть, лишь бы у меня был такой же понимающий отец. Дочерям шофера дано такое счастье — спокойно жить, не боясь его реакции.

— Им очень повезло, что вы их отец!

— Тебе тоже повезло, дорогая, что у тебя такой отец, как господин Шарифф.

— Да, знаю, — кивнула я.

Я вернулась к себе и села, вспоминая слова шофера. Он сказал мне «дорогая». Так меня назвали впервые в жизни. Мне часто случалось задаваться вопросами: чем руководствуется Всевышний, отдавая того или иного ребенка тем или иным родителям? Может быть, выбор основан на силе характера ребенка? Считает ли Он, что один ребенок заслуживает счастья больше другого? Мне так хотелось понять, что со мной происходит, я ломала голову, не находя ответа…

Наблюдая за своей милой младшей сестренкой, я спрашивала себя, какое будущее ее ждет? Она выглядела очень хрупкой, а наши родители были с ней такими жестокими… Когда малышка падала или обо что-то ударялась, мать даже не брала на себя труд обернуться, чтобы проверить, серьезно ли та пострадала. Я спешила к девчушке, чтобы успокоить и позаботиться о ней. Я разделяла ее боль, ведь мы обе были мусульманскими девочками, рожденными в одной и той же семье.

Мне очень хотелось сделать своим подругам прощальные подарки. В один из последних дней, собираясь в школу, я выбрала две пластинки со своей любимой музыкой, чтобы преподнести им на память. Когда я уже выходила из дома, появился отец и схватил меня за руку.

— Куда это ты понесла пластинки? — злобно спросил он.

— В школу, — испуганно ответила я.

— Ах, в школу?! Значит, теперь мадемуазель там танцует… — недобро усмехнувшись, процедил он.

Я отрицательно помотала головой. Сильно сжав мою руку, он приказал вернуться к себе в комнату и ждать его там.

Что я такого сделала Всевышнему, чтобы заслужить наказание? Что со мной будет? Я горько плакала. Пришел отец, держа длинную тонкую деревянную палку, предназначенную для битья. Я должна была выбрать между ремнем и палкой. Я умоляла отца не бить меня, обещая всегда слушаться и даже не заикаться о музыке. Однако мои слезы и мольбы ничего не изменили.

— Притворщица! — прорычал отец. — Ты всегда только и делала, что ломала комедию! Еще раз приказываю тебе выбрать между ремнем и палкой!

Скрепя сердце, я указала на ремень. Отец поднял руку, а затем, удар за ударом, опустил ее двенадцать раз. Похоже, это доставляло ему удовольствие. Затем он схватил мои пластинки, сломал их и вышел, с яростью хлопнув дверью. Я услышала, как он кричит матери:

— Твоя дочь теперь таскает в школу пластинки! Вот чему нынче там учат — танцам! Ладно, ты тоже у меня попляшешь, это я тебе точно обещаю!

С того дня я больше не ходила в школу. Земля перестала вращаться. Оставшись дома, я потеряла подружек и возможность куда-либо выходить. Жизни у меня не стало… Мне не дали попрощаться с моими лучшими подругами, а так как у меня не было их адресов, я не могла им написать. Что они обо мне подумают? Бросила их, даже не попрощавшись! Решат, что я бесчувственная эгоистка…

Я была совершенно сбита с толку и чувствовала себя покинутой. В полном одиночестве сидела и оплакивала свою судьбу. Прошло некоторое время, и я почувствовала необходимость с кем-то поделиться своим горем. В один из дней, когда мать была занята на кухне, я подошла к ней. Вместо того чтобы утешить, она рассмеялась.

— Мадемуазель еще и плачет! С чего бы это вдруг? По-моему, тебе больше не надо вставать ни свет ни заря и идти в эту несчастную школу! К тому же сама виновата: не придумала ничего лучше, чем тащить туда пластинки. Вытри слезы и хватит разыгрывать спектакль. Придет день, когда ты будешь благодарить нас с отцом за то, что сумели дать тебе хорошее воспитание. Сейчас ты молода, глупа и не ведаешь, что творишь.

Неужели это и правда было хорошим воспитанием?

Матери по хозяйству помогали две работницы. Одну из них, семнадцатилетнюю девушку, звали Салима. Быстро проникнувшись друг к другу симпатией, мы с ней болтали обо всем на свете.

— Как тебе повезло, Самия! У тебя есть такая прекрасная комната, и ты живешь здесь одна. А вот я сплю в такой же вместе с семью братьями и сестрами, — сказала Салима, делая у меня уборку.

— Ошибаешься, мне вообще не повезло. Да, у меня есть своя комната, но нет самого главного.

— Что может быть важнее возможности есть досыта, жить в прекрасной комнате и не работать на других?

— Поверь, не это главное! Все, что ты перечислила, у меня имеется, но, в отличие от меня, ты можешь выходить из дома, работать и общаться с разными людьми.

— Тебе не разрешается выходить?

— Мне нельзя не только выходить, но и одеваться, и причесываться по своему вкусу.

— Почему же?

— Потому что я обязана стать хорошей женой и хорошей мусульманкой. На меня не должен смотреть ни один мужчина: я обязана сохранить себя для будущего мужа.

— Это родители от тебя такое требуют? — удивленно подняла брови Салима.

— Да. Разве это счастье?

— Сочувствую. Не хотела бы я оказаться на твоем месте. А у тебя уже есть возлюбленный?

— Тсс! Не говори так громко. Я очень боюсь, что нас услышат. Думаю, есть.

— Ах ты, маленькая шалунья! А где он?

— Он у себя дома, стоит у своего окна и смотрит на меня.

— Как это романтично! Как его зовут? Сколько ему лет? Как вы встречаетесь, если ты никогда не выходишь из дома?

— Сейчас я покажусь тебе смешной, но я не знаю ни его имени, ни возраста, так как ни разу не обменялась с ним ни единым словом. Все, что мне известно, — он военный и ему около тридцати лет.

Салима расхохоталась:

— Если ты никогда с ним не говорила, откуда же ты тогда знаешь, что он тебя любит?!

— Знаю, и все тут, — ответила я, чувствуя себя уязвленной. — В одно и то же время он появляется у окна и смотрит на меня. Он такой привлекательный!

— Мечтать не запрещено. Но поверь: главное — то, что происходит на самом деле. Хочешь, я передам ему записку?

— Нет! Я не могу рисковать. Если родители узнают, они могут меня убить.

— Они настолько суровые?

— Да, потому что для них честь превыше всего.

— Но ты никого не обесчестишь, просто поговорив с молодым человеком, — самоуверенно продолжила Салима.

— Ты считаешь, что в этом нет ничего, что бы навлекло позор, но для родителей все по-другому. Я должна во всем их слушаться.

— Бедная ты бедная! Ладно, мне нужно работать дальше. Если захочешь поговорить, я всегда буду рядом. Хорошо?

— Большое спасибо, Салима! Я так счастлива, что ты здесь, и чувствую себя не такой одинокой.

Я подошла к окну, чтобы увидеться с предметом своих нежных чувств, но, увы, его не было. Как жаль… Только присутствие этого молодого человека приносило мне радость. Я представляла себе разговоры с моим прекрасным принцем и сцены нашей страстной любви. Это было средством смягчить жестокость моей повседневной жизни: в течение нескольких мгновений я чувствовала себя счастливой.

С каждым днем я все больше привязывалась к Салиме, но матери совсем не нравилась наша зарождающаяся дружба.

— Никогда не забывай, что ты дочь господина Шариффа. И тебе не пристало водить компанию с прислугой. И к тому же эта девушка может плохо повлиять на тебя. Тебе нужно сберечь себя, даже свои мысли. Ты еще невинна, и я хочу, чтобы ты такой и оставалась. Когда выйдешь замуж, можешь общаться с кем хочешь, если, конечно, позволит муж.

Я и дальше разговаривала с Салимой, но тайком, когда та приходила убирать мою комнату. Эта девушка была единственным человеком, которого и правда заботило, что у меня на сердце.

Однажды мать объявила мне радостную новость: летние каникулы я проведу в Париже, у тети с отцовской стороны. Остальная же семья отправится в летнюю резиденцию на берегу моря, неподалеку от Барселоны.

— Ну что, довольна?