Под завесой страха - Шарифф Самия - Страница 4

Забравшись в кровать, я до полусмерти перепугалась кромешной темноты. Теперь новый дом наводил на меня ужас. Натянув на голову одеяло, я пыталась думать о чем-нибудь приятном. Обнимая вместо моего обожаемого Лапочки подушку, я стала мурлыкать песенку, которую пела с Аминой.

Неожиданно послышался плач Камеля. Я соскочила с кровати и направилась в его комнату, находящуюся в конце темного коридора. Включив свет, я принялась успокаивать братишку:

— Тише, малыш! Все будет хорошо. Я здесь!

Обняв Камеля, я напевала колыбельную песенку, которую часто пела ему мама. Он успокаивался, но поднимал крик всякий раз, когда я пыталась уйти. Выбившись из сил, я решила принести его матери. Но темнота в коридоре еще больше перепугала малыша, и он принялся орать во все горло.

— Тише, Камель, тише, — шептала я. — Мама сейчас придет.

Стоило мне это сказать, как мать открыла дверь. Резким движением, буквально отшвырнув меня к стене, она выхватила у меня брата.

— Почему он плачет? — раздраженно спросила она.

— Он плачет уже давно. Я пытаюсь его успокоить, но ничего не получается.

— Возвращайся к себе в комнату, мне надо кое-что тебе сказать! Пошла! — И она толкнула меня перед собой.

Без единого слова я повиновалась, слишком хорошо зная свою мать. Когда она в гневе, самое лучшее помалкивать.

— А теперь садись и слушай меня. И, главное, опусти глаза! — приказала она.

Я тотчас же повиновалась.

— Тебе, как никому другому, удается постоянно портить нам жизнь. Ты не в состоянии успокоить малыша, при этом не переполошив весь дом посреди ночи. Наверняка ты сама его и разбудила, потому что тебе было страшно. Я тебя очень хорошо знаю, дрянь ты такая! Задохнись под своим одеялом, исчезни с моих глаз долой! Когда только Всевышний призовет тебя к себе… — произнесла она, возведя глаза к небу.

Чтобы избежать ее гнева, я сжалась под одеялом в комок, пытаясь сделаться как можно меньше. Назвав меня еще множеством нелестных слов, мать вышла из комнаты. Я была крайне взбудоражена. Чуть позже, высунув голову из своего убежища, я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я молила Всевышнего за себя, но особенно за свою подругу и своего мишку-Лапочку.

На следующее утро ко мне в комнату вбежал Малек. Он был очень взволнован.

— Просыпайся скорее! Нам нужно исследовать сад и поискать там сокровища!

Это была прекрасная идея, но, конечно, никаких сокровищ в саду не оказалось. Убедившись в этом, мы принялись сломя голову носиться по траве. Нечаянно Малек толкнул меня, и я, упав на бутылочные осколки, до крови поранила колени. Охваченный паникой, мой брат побежал за матерью, но вид моих перемазанных кровью ног не вызвал у нее ни капли беспокойства.

— Так тебе и надо! Будешь знать, как бегать, будто мальчишка, вместо того чтобы сидеть на месте, как подобает приличной девочке. А теперь как хочешь, так и выкручивайся, лечись сама, — сухо бросила она без малейшего сочувствия.

А затем как ни в чем не бывало вернулась к своим делам. Малек смочил листок бумаги и по очереди приложил к моим порезам. После этого мой старший брат Фарид туго перебинтовал мне колени и посоветовал вернуться в дом.

Несколько дней спустя начался учебный год. Отец велел своему шоферу развезти нас по школам. Трое моих братьев были записаны в лицей Белых Отцов[3], чтобы продолжать обучение на французском языке. Я же должна была посещать занятия в частной школе, где уроки велись на арабском.

По-арабски я не могла прочесть ни единого слова. В школе мне было очень тяжело. Преподаватель постоянно ругал меня, с видимым удовольствием обзывая ослицей, что вызывало смех у всего класса. Разумеется, такая репутация отдаляла меня от остальных учениц. У меня не было ни одной подруги. Все девочки считали меня выскочкой, которая корчит из себя богатую французскую барышню. Тогда я не знала, что они упрекают меня за то, что я отличаюсь от них. Во Франции мне ставили в вину арабское происхождение, здесь же не могли простить, что я француженка. Все это я поняла только теперь.

Каждый новый день проходил тяжелее, чем предыдущий. Однажды вечером, лежа в кровати, я решила больше не ходить в школу. Каждое утро шофер привозил меня туда, я смешивалась с толпой учеников, чтобы затем незаметно выскользнуть из этого проклятого места. Мне больше не хотелось быть мишенью для насмешек преподавателей и одноклассниц.

Целый день без еды и воды я бродила по улицам Алжира, пока не наступало время окончания занятий. Незадолго до этого я возвращалась в школу и снова выходила, обманывая шофера. Таким образом я прогуляла три дня. Отец получил из школы письменное уведомление, и, так как письмо было на французском, на помощь был позван Фарид. Я чувствовала приближение грозы. Спрятавшись у себя в комнате, я ждала, что последует за этим, и опасалась самого худшего.

Вскоре я услышала, как отец поднимается по лестнице. Звуки его тяжелых шагов заставляли мое сердце биться сильнее. Я молилась: «Боже, спаси меня. Боже, помоги мне…» Забравшись на кровать, я вцепилась в подушку, как в спасательный круг. Дверь отворилась. В комнату с ремнем в руке вошел отец: выглядел он крайне рассерженным.

— Дрянь паршивая! Я ради тебя работаю как каторжный. Выбрал тебе частную школу, чтобы тебя научили читать, чтобы ты получила такое же образование, как твои сверстницы. И вот как ты меня за это благодаришь!

Отец принялся лупить меня ремнем. Удары сыпались и сыпались, пока я не потеряла сознание. Помню, что открыла глаза на руках у матери; та брызгала мне в лицо холодной водой. Словно сквозь сон я слышала ее голос:

— Видишь, что ты натворила! Довольна? А теперь ложись и спи. Завтра будет новый день.

На следующее утро пришел Малек и сказал, что я могу оставаться в постели. Отец решил записать меня во французскую школу, которой управляют католические монахини. Это учебное заведение славилось очень строгой дисциплиной.

В новой школе я легко освоилась и подружилась с двумя девочками — Набилей и Рашидой, говорившими по-французски. У нас троих оказалось много общего. Набиля была из такой же богатой семьи, что и я, а Рашида — из семьи среднего класса. Ее родители старались сделать все возможное, чтобы она, их единственная дочь, достигла успеха в жизни. Ради ее хорошего образования они были готовы даже влезть в долги.

Мы придумывали истории, от которых буквально надрывали себе животы со смеха. Вот так я и начала любить школу. Заметив во мне перемены, мать спросила, в чем причина такой радости. Я ответила, что у меня появились две подружки и нам вместе очень весело. Мать посоветовала мне насладиться этим по полной, так как учеба, скорее всего, будет недолгой. Я не хотела портить себе настроение перед встречей с подругами, поэтому сочла за лучшее выкинуть эти слова из головы.

Однажды утром подруги спросили, как отреагировали мои родители, обнаружив в дневнике плохую отметку, которую я недавно получила. Я соврала, что мне запретили смотреть телевизор. В противоположность другим родителям мои довольно равнодушно относились к низким баллам, которые я получала, при этом часто повторяли: «Для девочки, которая будет зависеть от мужа, учеба — не самое главное».

Благодаря Набиле и Рашиде, этот период жизни был для меня счастливым. По крайней мере, во время занятий. Мне никогда не позволялось ни ходить к подругам, ни принимать их дома. Мать считала, что они могут плохо повлиять на меня, например разговорами о мальчиках — запретной темой для порядочной девушки. Даже думать о мальчиках — воплощении зла, которое может обесчестить меня, а тем самым и мою семью, — мне запрещалось. Я должна была остерегаться мальчиков. В действительности же я их никогда не видела, так как не выходила из дома одна, а в школу меня возил шофер. Время от времени братья приводили к себе друзей, и всякий раз мать требовала, чтобы я оставалась с ней, пока те не уйдут. Это делалось, чтобы никто из них не смог поговорить со мной или ко мне притронуться.