Под завесой страха - Шарифф Самия - Страница 30

Я любила детей и поэтому открыла частный детский сад, которым руководила сама. К тому времени как Норе исполнилось четырнадцать, количество детей в нем достигло уже трех десятков. Я чувствовала себя полезной и могла общаться со взрослыми — родителями этих детей. Мое дело шло великолепно, но в конце каждого месяца все заработки оказывались в карманах у мужа. Если я возражала, Абдель становился еще более жестоким.

Я была уверена в своей правоте: ведь это же нормально — получать вознаграждение за нелегкую работу, которую выполняешь, или оставлять себе хотя бы часть заработанного. Но муж ссылался на то, что ему нужны деньги для капиталовложений в Алжире. Мой отец был в курсе происходящего, поэтому я в разговоре с ним подняла этот вопрос, высказав свою точку зрения.

— Твой муж вкладывает деньги в ваше будущее, а ты хочешь держать деньги за пазухой, раз они твои? Твои деньги — это и деньги твоего мужа. Любая мусульманка должна отдавать деньги мужу, чтобы получить место в раю. Неужели тебе нужны эти деньги? Того, что я даю, тебе не хватает?

— Чтобы заработать, я много и тяжело тружусь. Отдать их Абделю, чтобы он вложил их неизвестно во что? Такое просто недопустимо!

— Но это ради будущего семьи. Через какое-то время вы вернетесь в Алжир: ваше будущее здесь, а не во Франции. У тебя две дочери. Поверь, Франция — не самая лучшая страна для их воспитания. Недавно у меня был длинный разговор с твоим мужем и твоей матерью. Оба они отметили, насколько изменился твой образ мыслей с тех пор, как ты поселилась во Франции. Я не хочу, чтобы эти изменения повлияли на девочек. Твой муж начинает в Алжире крупный бизнес, и ты, его жена, должна будешь поддержать его и воспитать дочерей так, как положено хорошей мусульманке.

К этому мне было нечего добавить. Мои родители и муж снова сговорились за моей спиной, а меня даже не спросили.

Как сообщить детям об отъезде? Как воспримет четырнадцатилетняя Нора известие о том, что ей предстоит покинуть страну, школу, подружек и поселиться в Алжире, где для женщины не существует таких понятий, как «свобода» и «будущее»? Если здесь мы все время под контролем, то какая судьба может ожидать нас там?

В последнее время мой муж сильно изменился. Он отрастил бороду и молился пять раз в день. Я больше не могла выходить из дома одна: он всегда отвозил меня на машине. Он не разрешал мне носить брюки и платья выше колен. Он все больше и больше унижал меня, утверждая, что поступает так, чтобы стать угодным Всевышнему.

Конечно же он не был ему угоден, так как продолжал пить. Пьянство в исламе — один из самых тяжких грехов. Грешил он, а расплачиваться за это приходилось мне.

За несколько лет, прошедших со времени моего пребывания в Алжире, нравы там ужесточились. Набирал обороты терроризм, образ мыслей в обществе становился жестоким и реакционным. Мой отец и братья стали еще более суровыми и религиозными. Мне не хотелось, чтобы моим дочерям пришлось терпеть такую жизнь.

Я поделилась с мужем своим желанием остаться во Франции из-за дочерей, но тот видел все в ином свете. Он пригрозил убить меня, если откажусь последовать за ним. После этого он пожаловался моему отцу, что я теряю набожность и уважение к нашим традициям.

Отец не замедлил позвонить мне.

— Слушай меня внимательно, Самия! — Он был в ярости. — Если ты не последуешь за мужем в Алжир, я приеду во Францию и зарежу тебя, даже если потом проведу остаток жизни в тюрьме. Когда твой муж будет готов, лучше тебе молча следовать за ним!

Я как можно дольше тянула время, не объявляя дочерям эту новость, зная, как они это воспримут, особенно старшая. При этом я сердилась на себя, что не могу настоять на своем и помешать отъезду; а ведь я хотела быть сильной женщиной, чтобы дочери брали с меня пример. У меня лучше получалось лгать и прятать синяки, чем избегать ударов.

Узнав о решении отца, Нора разрыдалась. Она умоляла меня отпустить отца в Алжир одного. Нора была уверена, что мы в состоянии прожить втроем и никто нам не нужен. Если бы я только могла, боже мой, я сделала бы это без колебаний! Но я не чувствовала в себе сил. Были мгновения, когда я проклинала родителей за то, что они разрушили мои надежды, за то, что сломали меня и теперь пытаются сломать моих дочерей.

В Алжире отец купил нам дом неподалеку от своего. Поскольку во Франции делать покупки было выгоднее, я решила перед отъездом приобрести большинство предметов мебели, а затем отправить их в новый дом. Поиски нужного заняли у меня много времени. За каждую покупку платила я, но счет выписывался на имя мужа. Говорить об этом с родителями было бесполезно, ответ был мне известен заранее: деньги мусульманки, если она хочет заслужить место в раю, принадлежат ее мужу. Ту же, кто не согласится с этим, сочтут нечистой, и ни один мужчина не возьмет на себя ответственность за нее.

Будущий отъезд наводил на меня ужас. Что хорошего могла я ожидать от пребывания в Алжире рядом с моими родственниками? На самом деле я ни на что не надеялась. У меня не было сил ни переживать, ни вообще на это реагировать. Я подчинялась, отупев…

Много раз я думала о том, чтобы обратиться за помощью к французским властям, но сделать это по-прежнему не давал страх перед последствиями такого шага. Весь мой мозг занимал невообразимый страх перед родственниками и мужем. Страх, препятствующий любому здравому суждению. Я никогда не принимала никаких решений и не считала себя на это способной, так и оставаясь маленькой девочкой, которую контролируют взрослые.

Нора, судя по всему, сильно переживала из-за предстоящего отъезда. Она не желала покидать страну, которая была ее родиной. Старшая дочь была привязана к своим подругам и не хотела отказываться ни от своих привычек, ни от спокойной жизни в Париже. Я держала ее подальше от проблем, делая все, чтобы ее жизнь как можно больше походила на жизнь сверстниц. При необходимости я не сообщала ее отцу о некоторых послаблениях, которые ей давала. От последствий этого мне случалось и страдать. Муж обвинял меня во всех проступках нашей дочери — от самых безобидных до значительных.

Каждый день Нора возвращалась домой в слезах. Подруги умоляли ее остаться, они не понимали, как девочку ее возраста можно заставлять следовать за родственниками. Я видела, что Нора похожа на меня. Даже не согласившись с навязанным ей решением, она все равно смирялась с необходимостью его выполнить.

Мелисса, которой тогда было восемь лет, не придавала большого значения грядущим переменам.

— Пока мы будем вместе, здесь или там, все будет хорошо, — с улыбкой говорила она. — Мы будем семьей, а я могу завести себе новых подруг. К тому же там мы сможем чаше видеться с дедушкой и бабушкой.

За несколько дней до отъезда я известила подруг и всех, с кем работала. Их сострадание согревало мое сердце. Самые близкие подруги считали, что я не осознаю опасности, которую представляет собой повсеместный терроризм в Алжире середины девяностых.

Почему я не уделила больше внимания этим предостережениям? Мысленно возвращаясь к этому сейчас, я прихожу к выводу, что терроризм, жертвой которого я и так уже была в повседневной жизни, мешал мне видеть тот, что свирепствовал в стране…

Глава IX. Мое возвращение в Алжир

В пятницу 13 июля мы отбыли из Франции в Алжир на пароме. Это было мое второе такое путешествие. Как и в прошлый раз, я боялась, что попаду прямиком в ад.

— Пятница тринадцатое! Мама, это принесет нам несчастье! — повторяла Нора.

— С нами ничего не случится, дорогая. Мы вернемся в страну наших предков, и я сделаю все возможное, чтобы ты была счастлива! Ты сможешь посещать известные школы и вести ту жизнь, о которой мечтаешь.

Я давала дочери прекрасные обещания, не будучи уверенной, что у меня окажется достаточно возможностей их выполнить. Уверена я была только в одном: свободу своих дочерей я буду защищать любой ценой.