Там, где встречаются приливы и гром (ЛП) - Казак Лина - Страница 17

— Значит, не будем говорить, что я из Тундрейна.

Мне хочется горячей еды. И, может быть, мягкую постель.

Уголки губ Зевейра дергаются вверх.

— Надежный план, — усмехается он. — Жаль только, твои красивые голубые глаза нас выдадут.

Улыбка застывает на его лице, и он тут же замолкает, будто сам не верит, что ляпнул это. Он отводит взгляд, но я успеваю заметить явную вспышку паники, прежде чем он напускает на себя безразличие. В одно мгновение его лицо было открытым, почти мальчишеским. В следующее — на глаза опускается заслонка, и тепло исчезает, как дым на ветру.

В груди что-то сладко трепещет. Меня подмывает подразнить его, спросить, неужели он и правда считает мои глаза красивыми. Считает ли он красивым во мне что-то еще. Думает ли он обо мне.

Но я молчу. Мне нужно лучше держать дистанцию.

Скоро мы будем в Арбинже. Где я выйду замуж за его брата.

Мы с Зевейром провели столько времени наедине, что мои чувства начали путаться. Я уважаю его, теперь даже считаю другом. Он определенно мне нравится. Но я не могу позволить себе чувствовать больше.

И будет лучше, если он тоже не позволит.

Зевейр откашливается, вырывая меня из мыслей.

— Безопаснее вернуться и обойти.

Он не смотрит на меня.

Мы возвращаемся тем же путем, но, к несчастью, остаться незамеченными нам не суждено.

Зевейр замирает, плечи напрягаются, и я едва не врезаюсь ему в спину. Запах мускуса и чего-то дикого достигает меня на мгновение позже, чем нужно.

В лесу слышится низкий шорох.

А потом мы видим его.

Огромного черного медведя. И он преграждает нам путь.

Глава 13

Он гигантский.

Настоящее чудовище.

Медведь стоит на задних лапах, возвышаясь над Зевейром, и издает угрожающий рык. Прежде чем я успеваю среагировать, Зевейр толкает меня себе за спину и выпрямляется во весь рост, обнажив меч.

Удар сердца, еще один.

Медведь не двигается. Зевейр тоже.

А затем случается самое худшее.

Зевейр поворачивает голову за секунду до того, как в подлеске раздается шорох, и на поляну выбегает мальчик лет двенадцати-тринадцати. В руках он сжимает огромный меч, который кажется больше его самого.

— Оставь их в покое! — кричит он медведю.

— Зевейр! — призываю я, но он уже бросается к мальчику.

Слишком поздно.

Медведь вскидывает лапу, и когти впиваются в живот ребенка.

Ноги несут меня вперед прежде, чем я успеваю это осознать.

Зевейр вонзает меч в бок зверя и дергает вниз, пригибаясь, чтобы избежать слабого ответного удара.

Но все мое внимание приковано к мальчику. Его рубашка разорвана в клочья вместе с кожей — раны глубокие. Опустившись, я кладу его голову себе на колени. Кожа уже липкая, глаза подернуты дымкой.

Приливы, помогите мне.

Не раздумывая, я призываю силу, когда…

— Георг! О, Георг!

Свечение гаснет на моих руках: на поляну вылетает обезумевшая от горя женщина, ее длинная юбка шуршит по опавшим листьям. В мгновение ока она оказывается рядом со мной, сжимает руку мальчика, слезы катятся по ее морщинистому лицу.

— Я же говорила тебе не ходить одному, — рыдает она, ее щеки блестят от слез.

Глухой удар. Я оборачиваюсь на звук — медведь мертв. Зевейр невредим. Мне хочется осесть от облегчения, но нельзя: у меня на коленях умирает ребенок.

— Помогите мне донести его до дома, — умоляет женщина. Отчаяние в ее голосе пронзает мне сердце.

— Подождите, — я кладу руку ей на плечо, не давая встать. — Он потеряет слишком много крови.

— Майя. — В голосе Зевейра звучит предупреждение.

Но кожа мальчика слишком бледная, а дыхание слишком прерывистое.

Я не внемлю его предостережению.

Я снова взываю к силе, пока ладони не начинают светиться мягким белым светом. Женщина ахает, но я сосредоточена только на пациенте. Руки осторожно проходят над ранами. Один из когтей задел желудок. Сосредоточившись, я восстанавливаю ткани и снимаю воспаление. Затем заживляю глубокие порезы, пока кожа снова не становится гладкой. Сила течет через его тело, проверяя другие внутренние повреждения — растянутая мышца в пояснице, мелкие ссадины и царапины.

Я открываю глаза и ищу взглядом Зевейра.

Я жду ярости.

Но нахожу кое-что похуже — в его глазах мерцает что-то мягкое и беззащитное.

Повернувшись к женщине, я тихо говорю:

— Он проспит какое-то время. Но ваш Георг будет в полном порядке.

Ее глаза широко распахнуты, она не может оторвать взгляда от исцеленного живота сына. Медленно она поднимает глаза. Внимательно смотрит на меня.

— Спасибо, — шепчет она. А затем крепко обнимает, и ее теплые слезы обжигают мне шею.

Зевейр относит Георга в домик и укладывает его на кровать, слишком большую для его маленького тела. Я промакиваю пот со лба мальчика и натягиваю одеяло до груди. В дверях беспомощно стоит его мать, Георгайна, заламывая руки.

Зевейр прожигает взглядом мою спину, но я боюсь обернуться, опасаясь того, что увижу.

Вместо этого я кладу руку на плечо Георгайны и тепло улыбаюсь. Пожилая женщина вытирает слезу и настаивает, чтобы мы остались пообедать. Я бросаю на Зевейра вопросительный взгляд, и он кивает. Его ладонь обжигает сквозь ткань туники, когда он кладет руку мне на поясницу, и мы следуем за Георгайной в скромную кухню. Его уверенное прикосновение дарит мне поддержку, которой быть не должно.

Она кормит нас великолепной жареной курицей и соленым картофелем. Я впервые ем курятину — в Тундрейне слишком холодно для этих маленьких птиц. После недель на безвкусной крольчатине мне кажется, что это самая вкусная еда в моей жизни. Я стараюсь есть маленькими кусочками, но расправляюсь с порцией за считаные минуты. Георгайна замечает это и подкладывает добавки. Зевейр прячет улыбку, прикрыв рот рукой.

— У нас не такой большой выбор, — извиняющимся тоном говорит Георгайна. — Но ешьте все, что пожелаете.

— Все просто чудесно. — Я улыбаюсь ей, принимая еще один кусочек.

— А где отец Георга? — небрежно спрашивает Зевейр, переводя взгляд с меня на потертую деревянную дверь.

Георгайна качает головой, теребя пальцами клетчатую скатерть.

— Его призвали на фронт несколько лет назад. Его меч вернулся домой. А он — нет.

Внезапно курица становится на вкус как пепел.

— Георг повсюду таскает этот меч. Говорит, хочет стать воином, как папа. А я хочу для него чего-то другого. Чего-то лучшего. Но… мы простолюдины. — Она жмет плечами, глаза блестят от слез. — Если война не закончится, через пару лет он тоже меня покинет.

Ее слова разбивают мне сердце.

Я терзалась из-за своего народа, но в этой войне страдают все. Особенно те, кто не владеет силой.

Вот почему мне нужно добраться до Арбинжа.

Зевейр откашливается.

— У вас там огород позади дома? — Он указывает на окно за моей спиной.

Она кивает.

— Растет всего понемногу. Только воды бы побольше. Колодец пуст. Солдаты проходили здесь пару недель назад. Вычерпали досуха.

Приливы, неужели этим людям совсем не везет?

На челюсти Зевейра дергается желвак.

— А Повстанцы? С ними были проблемы?

Георгайна настороженно на него смотрит.

— Заглядывают время от времени. Не сказать, что дружелюбные, но и зла не творят. Иногда приносят еду.

Она больше ничего не говорит, но тишина красноречивее слов.

Повстанцы — не враги для них.

Зевейр ловит мой взгляд. Его челюсти сжаты, губы превратились в тонкую линию.

Георгайна переводит взгляд с меня на него, и ее проницательные глаза ничего не упускают.

— Я слышала, что принц Зевейр вез тундрейнскую принцессу в Арбинж. Но на них напали. С тех пор их никто не видел.

Сердце пропускает удар.

Рука Зевейра медленно, с угрозой ложится на набалдашник меча. Я умоляюще смотрю на него, надеясь, что он поймет — надеясь, что он прислушается.