Криминалист 8 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 4

Дорожку капель на бетоне. Стол. Машинку. Поверх машинки лист бумаги в каретке пустой и желтый. Рядом со столом, на полу, бумажный пакет «Винн-Дикси» с какими-то квитанциями.

Закончив снимать, я положил аппарат на стол и сказал:

— Фотографии с места преступления у тебя?

Брэдшоу вынес из машины черный кожаный портфель с латунными замками, поставил на ящик, открыл. Достал картонную папку, перетянутую резинкой. На обложке штамп майамской полиции, номер дела, дата: «25 ноября 1972».

— Ромеро дал копии. Со скрипом. Мне пришлось напомнить ему про Закон о свободе информации. Он сказал, что слышит о нем впервые. Я сказал, что в таком случае придется оформить запрос через районного прокурора. Тогда Ромеро вспомнил, что вообще-то слышал и даже читал про такой Закон.

Я снял резинку. Восемь черно-белых снимков, восемь на десять дюймов, глянцевые, на бумаге «Кодак Поликонтраст». Снимал штатный фотограф полиции, это видно по оборотной стороне, штамп с номером и подписью, имя Х. Альварес.

Кадрирование среднее, экспозиция корректная, фокус есть, но без той точности, какая получается у человека, который думает над каждым кадром. Просто отработал, вошел, нащелкал восемь стандартных ракурсов и ушел.

Я разложил их на ящике, рядом с пятном крови, в два ряда по четыре. Брэдшоу стоял рядом и молчал.

Кадр первый. Общий план комнаты от двери. Стол, ящик, кресло у ящика, фигура в кресле. Тело Фуэнтеса откинуто назад, голова запрокинута, подбородок задран к потолку.

Руки заведены за спинку, кисти не видны, связаны проволокой. Грудь рубашки темная от крови, штаны темные. Под креслом лужа.

Кадр второй. Тот же ракурс, ближе. Видно лицо. Глаза открыты, смотрят в потолок. Рот открыт, и из рта вниз свисает то, что сначала кажется куском мяса, а потом, когда глаз различает происходящее, оказывается языком, вытянутым через разрез на горле. Разрез глубокий, от уха до уха, неровный, кромки рваные, кто-то пилил ножом, не резал ровно одним движением.

Дальше на фотографии крупный план шеи и лица. Здесь тоже видна работа, язык протянут через разрез снизу вверх и наружу, лежит на груди как шейный платок, отсюда и название, корбата коломбиана.

На рубашке кровь не размазана, не растекается хаотично, дала ровные полосы по складкам ткани, что бывает, когда человек к моменту разреза еще сидел прямо, и сердце еще качало кровь.

— Живьем резали, — сказал я.

— Да, — сказал Брэдшоу. — Доктор Гонсалес, окружной коронер, подтвердил. Артериальное кровотечение. Минут пять-семь жил, пока не упал в обморок и сердце не остановилось. — Он перекатил сигарету из одного угла рта в другой. — Гонсалес сказал, что давно такого не видел. С Корейской войны.

Кадр четвертый. Кисти рук, снято со спины кресла. Запястья перетянуты медной проволокой в два витка, концы скручены плоскогубцами. Под проволокой кожа содрана до мяса, Фуэнтес отчаянно пытался освободиться. Долго пытался.

Следующий пятый. Стол с машинкой. На столе, рядом с машинкой, листок бумаги формата восемь с половиной на одиннадцать дюймов, белый, обычный машинописный. На нем одно слово, напечатанное прописными буквами: «SOPLÓN».

Шрифт характерный, со слегка закругленными засечками. Я наклонился к машинке на столе, посмотрел на шрифтовой блок.

«Олимпия», шрифт «пика», десять знаков на дюйм. Печатали с той самой машинки, что стоит здесь. Печатали неторопливо, убийца сначала разделался с человеком, потом сел за стол и набрал шесть букв одним пальцем, потому что для двух пальцев нужна сноровка, а для одного нет.

Фотография шестая. Общий план комнаты с другого ракурса, от окна. То же самое, что и первый, только зеркально.

Кадр седьмой. Пол под креслом. Лужа крови, в ней отпечаток подошвы.

Частичный, передняя половина, рисунок «вафля», глубокие квадратные ячейки. Размер примерно одиннадцатый по американской шкале, может одиннадцать с половиной. Армейский ботинок «Корковэн» или его гражданский аналог.

И наконец последний кадр. Дверь черного хода, изнутри. На двери никаких следов взлома. Засов целый.

Я разложил все восемь снимков и долго стоял над ними. Брэдшоу молчал, он это умел, когда нужно.

Я обошел ящик, посмотрел на снимки сверху, потом сбоку, потом снова сверху. Взял кадр номер пять, поднес ближе к свету.

— Бумага, — сказал я. — На которой напечатано «Soplón». Где она сейчас?

— В вещдоках полицейского участка, в отделе центрального района. Запечатана в пакет, лежит со всеми прочими в железной полке.

— Отпечатки пальцев снимали?

Брэдшоу пожал плечами, что в его исполнении выглядело как приглушенное землетрясение.

— На бумаге не снимали. На машинке снимали. Нашли отпечатки Фуэнтеса, секретарши и еще троих, личности не установлены. Полицейская лаборатория пробила по местной картотеке Майами, ничего не вышло. Дальше не пошли.

— Через ФБР пробивали?

— Нет. Ромеро не отправлял карты в Вашингтон.

— Почему?

— Потому что это Ромеро. — Брэдшоу вынул сигарету изо рта, посмотрел на нее, снова сунул в рот. — Он считает, что пробивать через Вашингтон это значит признать, что местные ребята не справились. А для Ромеро личное самолюбие выше раскрытия дела. Особенно дела, по которому ему кто-то очень доходчиво объяснил, что лучше не торопиться.

Я положил снимок обратно в ряд, прошел к креслу. Опустился на корточки рядом, не касаясь.

Посмотрел на спинку с борозд от проволоки. Посмотрел на пол. Бетон в шести футах от кресла потемнел в виде неправильного овала примерно фут в поперечнике, здесь скопилась кровь, вытекшая из раны и с одежды.

— Где брали отпечатки на машинке? — спросил я.

— Клавиатура и каретка.

— А корпус? Боковины? Рычаг возврата каретки?

Брэдшоу подумал.

— Не знаю. В отчете не сказано.

Я подошел к столу, наклонился к машинке. Достал из портфеля пинцет «Доу Корнинг», стерильный, в индивидуальной упаковке.

Не для отпечатков, для волокон, волос, того, что может зацепиться за металлические углы. На правой боковине корпуса, у самого края, в месте, где металл загибается вниз, обнаружилась тонкая темная нить.

Длиной примерно четверть дюйма, темно-синяя, шерстяная или полушерстяная, с мелкой витой структурой.

Я снял ее пинцетом, поднес к лампе. Нить не из той рубашки, что на Фуэнтесе на фотографии, у него белая хлопковая, с короткими рукавами.

Это синяя шерсть. В Майами, в декабре, при семидесяти восьми по Фаренгейту, шерсть носят только люди, прилетевшие с севера. Или работающие в холодильных камерах.

Я достал из портфеля прозрачный пластиковый пакет «Зиплок», шесть на четыре дюйма. На нем фломастером надписал: «Контора Флорида Марин Фиш, 11.26.72, машинка Олимпия, прав. боковина, синее волокно». Сложил пинцет с нитью внутрь, запечатал.

— Это они проглядели? — спросил Брэдшоу.

— Они даже не искали. Им сказали снимать отпечатки с клавиш, они сняли только там. Боковины никто трогать не догадался, там обычно ничего нет.

— Кроме случаев, когда все-таки есть.

— Да представь себе.

Я выпрямился и еще раз обвел комнату глазами. Шкаф «Стилкейс» с приоткрытым ящиком стоял там же, где стоял до моего прихода.

Я подошел, выдвинул верхний ящик до конца. Внутри папки, разделители из плотного желтого картона, маркировка от руки: «Рейсы 1972 январь — март», «Рейсы 1972 апрель — июнь», и так далее.

Папка «Рейсы 1972 октябрь — настоящее время» отсутствовала. Между разделителями за сентябрь и ноябрь пустота, как будто выдранный зуб.

— Брэдшоу, — сказал я, не оборачиваясь. — В описи изъятых документов фигурирует папка с журналами рейсов за октябрь?

Брэдшоу подошел и заглянул через плечо. Достал из портфеля копию протокола Ромеро на двух страницах, перелистал.

— В протоколе изъятых документов вообще ничего нет. Графа пустая.

— То есть из конторы убитого осведомителя, утром после убийства, никаких бумаг полиция не забирала?

— Согласно протоколу нет.