Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона (СИ) - Совушкина Лия - Страница 18

— Да, я была слегка на взводе, — смущённо пробормотала.

— Боюсь представить, что же происходит, когда вы в ярости. — Хохотнул Дориан, но не стал развивать эту тему дальше. — Меня подкупила ваша готовность защищать совершенно незнакомую девочку, даже несмотря на опасность.

Я опустила глаза, чтобы он не видел, как вспыхнули щёки.

— Именно поэтому я предложил работу и оставил в поместье. Люми нужна опора рядом, когда меня нет дома. Вы доказали, что не имеете скрытых мотивов и всегда на стороне моей дочери, даже в ущерб себе и своей репутации.

Эти слова пронзили сильнее, чем любой упрёк.

Я вдруг поняла, что сижу, сжимая подол платья, будто держусь за ускользающую реальность. Щёки горели от смущения, хотя дракон не сказал ничего такого, а просто высказал свой взгляд со стороны.

— Когда я вижу, как вы говорите с Люминель, я думаю — может, именно так выглядит свобода. Без страха. Без извечной маски и притворства знати. — Понизив голос, признался Дориан.

Я не знала, что сказать. В груди щемило. Холодная библиотека вдруг показалась слишком тесной. Дориан поднялся. Подошёл к окну, постоял, глядя в темноту.

— Знаете, какой навык самый важный для любого дракона? — спросил он не оборачиваясь.

— Что?

— Умение сдерживать свои желания, — спокойно ответил мужчина. — Мы слишком жадные. У каждого своя слабость, жажда которой может сводить с ума. И если не сдерживаться, она может сжечь всё вокруг…даже самое ценное.

Я подошла ближе.

— А если тот, кто рядом, не боится жара?

Дориан повернулся. Его взгляд встретился с моим — ровный, глубокий, без привычной отчуждённости. И на мгновение мне показалось, что мир перестал дышать.

— Тогда, может быть, — тихо сказал он, — всё не зря.

Мы стояли так — молча, в свете свечей, в запахе старых книг и дождя. Никаких признаний. Никаких обещаний. Только тишина между словами. И в этой тишине я впервые поняла, что уже слишком поздно притворяться, будто ничего не чувствую.

Глава 21

Глава 21

Утро следующего дня началось с неожиданных вестей. Дориана вновь вызвали на границу, и теперь мы всем поместьем стояли на пороге дома и смотрели на строгого мужчину. Он уезжал в утреннюю мглу и был, как всегда, сдержан, как каменная статуя, у которой просто на секунду забрали резкость, чтобы показать, что и камень умеет быть мягким. При виде сонной дочери, которая проснулась от смутной тревоги, взгляд дракона стал мягче. На меня он не смотрел, будто пожалел о вчерашней откровенности.

Подозвав меня с Люми, он взмахом руки отослал всех прочих обратно в поместье.

— Мне нужно уехать, — тихо произнёс Дориан, не отрывая взгляда от дорожки, по которой мы шли. — Это займёт несколько дней. Может, дольше.

Появилось стойкое ощущение, что он говорит правду: в его голосе не было мягкости. Это было предостережение и требование одновременно. Дракон коснулся меня ладонью, осторожно делясь теплом. Моё сердце сжалось от тревоги, что нависла над нашими головами. Я чувствовала, что он просил о помощи. Не прямо, нет, а просто взглядом и касанием мозолистой ладони к моей.

— Я вернусь, — добавил мужчина. — Береги Люминель. И себя.

Дориан наклонился, едва коснулся губами моих пальцев — столь хрупкий, почти не ощутимый поцелуй, что я подумала сначала, будто мне это показалось. Потом он в несколько шагов преодолел расстояние до круглой площадки, лишённой растительности. Миг, и вот уже в облаках пыли виднеется силуэт огромного крылатого ящера. Дракон расправил крылья, огромные и перепончатые, и его голубая чешуя сверкнула каплями нарастающего дождя. Взмахнув крыльями, Дориан поднял подол моего платья, коснулся волос.

Рывком дракон взмыл в воздух, исчезая в густых облаках. Люми прижалась ко мне, мелко вздрагивая то ли от холода, то ли от тревоги за отца. Мы простояли ещё некоторое время, прежде чем вернуться в опустевший дом. С отлётом Дориана в нём повисла давящая атмосфера, от которой по коже пробегал морозец.

Слуги оглядывались на нас, но молчали. Дай бог, чтобы так и оставалось дальше. Мне казалось, что дождевые тучи принесли с собой не только холод, но и предчувствие беды. Поёжившись, постаралась отогнать прочь всё плохое и головы. Это ведь не первый раз мы остаёмся сами с Люми, и в прошлом ничего не случалось, так что просто нужно набраться терпения и сил, дабы стойко выдержать разлуку.

Первый день после отъезда прошёл как сон: я старалась не думать о пустоте за спиной. Мы с Люми читали, как всегда, и наклонялись над иллюстрациями, словно над маленькими картинами целого мира. Но уже к обеду я почувствовала первые колебания: вовсе не ветер, не дождь — а взгляды людей, которые ещё вчера робко принимали меня за равноценную часть дома. Сегодня же в их взглядах плескалась другая мысль: «а что, если она останется?».

Слуги стали внимательнее, но не дружелюбнее. Вежливость их стала острой как нож, и в каждом поклоне звучала проверка: кто ты, и насколько далеко готов зайти?

— Госпожа Лили, — сказала экономка, та самая женщина с застывшей улыбкой, которую я привыкла видеть как знак порядка, — Его милость оставил новые указания по присмотру за хозяйством. Нам нужно сократить доступ в некоторые комнаты. Это для безопасности. Сами понимаете…

Я улыбнулась так, чтобы улыбка не стала оскалом.

— Конечно. Какие комнаты? — спокойно уточнила.

— Некоторые внутренние кабинеты и — э-э — гостевая. Мы должны обеспечить покой на время отсутствия его милости, — экономка заговорщически понизила голос, и меня почти передёрнуло.

Первые намёки на борьбу я приняла спокойно: люди говорят, люди шепчут. Гораздо хуже то, что начали возникать мелкие неурядицы, которые нельзя списать на случайность. Учебники, которые я аккуратно ставила на стол, вдруг оказывались на полу; записная книга Люми бесследно исчезла, а вместо неё в корзинке лежала какая-то старая тряпка; моё чайное блюдце с треснутым краем одна из кухарок «по ошибке» поставила у собачьей будки — как будто оно всегда было там.

— Простите, — говорила женщина, глядя на меня с самым оскорблённым видом из всех возможных, — я думала, Вы не любите этот рисунок.

Только вот я видела веселье в её взгляде, и в смешках за спиной от остальных слуг. Я знала, что это начало войны. Вроде бы никто не запрещал людям шептаться и перешучиваться, но в их поступках уже читалась цель: выжить того, кто чужой. Сначала мелочи, затем — давление, потом — заявление. Это устойчивая схема, от которой внутри всё вскипало от злости.

Уроки проходили в напряжении. Библиотека, которая несколько дней назад была нашим тихим прибежищем, превратилась в очередную зону боевых действий. Я старалась держать тон ровным, не показывать, что меня задевают чужие слова и поступки. Только вот Люми оставалась ребёнком, а потому не могла скрывать своего настоящего отношения. Малышка видела и слышала всё, понимала по-своему и была раздражена сверх меры.

— Сегодня урок будет о гостеприимстве, — объявила я, пытаясь сделать занятие лёгким. — Что такое гостеприимство?

— Это когда прячешь зубы, чтобы не напугать гостей, — ответила Люми, и в этой её фразе прозвучала детская серьёзность, смешанная с упрямством.

— Можно и так сказать, — улыбнулась я, пытаясь разрядить атмосферу. — Но ещё гостеприимство — это умение принимать друг друга, даже если кто-то пришёл издалека или выглядит иначе.

Одна из горничных — Сольви, которая стояла у дверей, чуть приподняла бровь. На её лице блеснуло нечто злорадное и пакостливое. Может, она услышала ключевую фразу по-своему. После урока ко мне подошла Мари — молодая служанка, с глазами, которые всегда были полны тепла, и красными, после работы в прачечной, руками. Она тихо стала рядом и передала мне крошечную салфетку, испачканную чем-то сладким и, от которой исходило едва заметное тепло.

— Для Люми, — прошептала девушка, смущённо опуская взгляд и теребя юбку платья. — Только что испекла. Не знаю, как у нас с хлебом будет — не хочу, чтоб вы обе голодали на ночь.