Яйца всмятку (СИ) - Соль Мари - Страница 3

«Ладно», — говорю я себе. Разберёмся по ходу. В конце концов, муж не знает всех тонкостей. Не станет же он разводиться со мной из-за вшей...

Женька приходит домой ещё до возвращения Катьки. Та опять загулялась с друзьями! Хоть вообще из дома не выпускай.

Застывает в дверях, разувается. Я беру себя в руки. Лупа в правом кармане халата стучит по бедру.

Женька крупный, мордатый. Злодей-сердцеед. В школе он был подающим надежды спортсменом. А потом располнел. Свекровь говорит, он когда переехал от них, им ещё долго звонили девчонки. Поклонницы. Все, кого он обещался «носить на руках».

— Штаны снимай! — преграждаю дорогу.

Муж недоверчиво смотрит:

— Чё, вот так сразу? Прямо с порога?

— Да, прямо с порога, — прижимаю я лупу рукой.

Он ухмыляется:

— И чё, не покормишь мужа?

Я лихорадочно думаю: чем покормить? Вместо жаркого в кастрюле трусы...

— Потом поешь, — сообщаю.

И, чтобы окончательно его убедить, становлюсь на колени.

Женька впечатлён. Аж задышал в два раза чаще:

— Ну, ты Сорокина! Баба-огонь, конечно, — произносит он, торопливо расстёгивая ремень на джинсах.

Тут я достаю свою лупу.

— А лупа тебе на хрена? — недоумевает Женька, держась за трусы.

Я поднимаю глаза на него:

— Чтобы член твой увидеть!

Он усмехается:

— Чё за дела? Типа, шутки такие! Мне не смешно.

Я пропускаю его обиды мимо ушей, подначиваю скорее избавиться от последней одёжки. Трусы опускаются ниже.

— Или у тебя со зрением не лады? Так очки надень! — продолжает он свои обидки.

— Ой, Сорокин, стой молча! — раздражаюсь в ответ.

Смартфоном свечу на его гениталии. Те в непонятках. Твердеть, не твердеть? Но мне не интересен ни член, ни яички. Мне интересна растительность, коей у Женьки с лихвой...

Нацелившись лупой в самую гущу, я принимаюсь упорно смотреть. Надежда, которую грела в себе, берегла, разрушается тотчас... У него, в гуще тёмных волос, то же самое.

Я оседаю. Бёдрами чувствую жёсткость рогожки. Значит, врачица права? Значит, он... тоже.

И что теперь делать? Как быть? Предъявить ему правду? Потребовать! Какими... Какими словами мне это сделать? Как осознать и признать, что мой муж изменил.

— Ну, и чё ты там делаешь? — скучным тоном интересуется он, — Я думал, трахаться будем.

— Жень, ты вообще ничего не чувствуешь что ли? — недоумевающе хмыкаю я, изучая с презрением то, что «живёт у него между ног».

— А что я чувствовать должен? Ты ещё ничего и не делаешь! — возмущается он, глядя вниз, — Ты его хотя бы рукой возьми. Не говоря уже, ртом... Ртом от тебя не допросишься.

— Ртом, ага! Щас! — восклицаю, кривясь.

— Не, ну сама виновата! Набросилась прямо с дверей. Я б знал, хоть помылся! — говорит он в своё оправдание.

Мне надоедает смотреть на него. Смотри, не смотри, только эта херня не исчезнет! Визуально доказанный факт. Он принёс эту гадость в наш дом.

— Одевайтесь, больной! — я встаю.

Женька понятливо хрюкает:

— А, я понял! Это такая игра? Типа я пациент, а ты врач? Ну, согласен! Только это... халатик бы беленький. Короткий такой. Может, купим?

Я углубляюсь на кухню, молчу. Подбираю слова.

Он подходит к плите:

— Это чем так воняет? — подняв крышку кастрюли, он долго глядит на её содержимое, — Ты из чего это варишь суп, Сорокина? Из тряпок каких-то. Чё это? — кривится он, поддевая лопаткой, — Трусы?

— Положи! — я взрываюсь. Отняв у него инвентарь.

— Это зелье ведьминское чё ли? А на ужин-то что? — ухмыляется он.

— Ничего, — приглушённо бросаю.

Он пытается тронуть меня за плечо:

— Оль, чё не так?

И меня прорывает...

— Что не так? Что не так? Ты серьёзно? — бросаюсь к нему, — У нас вши!

— Что... что за бред? — отступает на шаг.

Я, угрожая лопаткой, рычу на него:

— Ты! Скотина! С кем спал?

— Что? — он презрительно хмыкает. На обросшем щетиной лице застывает гримаса.

— Я была у врача. Я такой позор пережила сегодня, что тебе и не снилось!

— Какой позор? Оль, о чём ты? — продолжает гримасничать он.

— Не строй из себя дурачка! — я ору во весь голос, — Ты всё знаешь! Завтра же... Нет, прямо сегодня! Иди на приём к дерматологу, к урологу. Не знаю, кому там вы письки свои демонстрируете. И чтобы духу твоего в доме не было! Я вещи сама соберу.

— Какие вещи, Оль? Чё ты? С цепи сорвалась? — разводит руками мой муж. Мой любящий, верный и преданный спутник по жизни. Единственный мужчина, которому я отдала всю себя.

У входной двери дочь. Слава богу, в наушниках! Она вынимает их:

— Пап, привет!

— Приветик, зайчиш, — отзывается Женька. И топит во взгляде всю едкость несказанных слов.

Я напряжённо дышу. Разговор не окончен! Признания не было. Он мне соврал. Предпочёл умолчать об интрижке. Ну, что ж! Всё равно.

Перед сном я отчаянно бреюсь. Целиком от волос избавлялась только дважды за всю жизнь. Во время родов. Помню, меня зашивают, а я напеваю под нос колыбельную нашему сыну. Андрюшка большой. Давно съехал от нас на квартиру. Сейчас живёт с девушкой. В его комнате я и устроюсь. На время, пока не оформлю развод.

Глава 3

Моя бабуля была очень набожной. Чего нельзя сказать о матери. Последнюю видела редко. Она работала далеко. Вот только кем, так и осталось загадкой. Отца своего я не знаю вообще. Так сложилось.

Как-то раз у бабули спросила:

— А мама, как дева Мария, зачала меня от Христа?

На что бабушка грозно ответила:

— Сравнила жопу с пальцем! — и приказала молиться.

А я и молилась. И в церковь ходила по воскресеньям. Даже пела в церковном хоре. До сих пор люблю петь. Потому и считала, что спать с мужчиной до свадьбы греховно. И когда полюбила, сказала об этом ему.

На что Женька ответил с сомнением:

— Свадьба, так свадьба, — и, спустя пару месяцев сделал мне предложение.

У него-то, конечно, уже опыт был. Хотя он убеждал, что я у него тоже первая. После свадьбы любились почти непрерывно. Потому и зачали Андрюху так быстро. Он родился спустя ровно год. Так что семейная жизнь началась и продолжилась.

Теперь вон живёт на квартире. Как он говорит: «Сепарировался». Ага, сепарация! Было бы сказано. Денег у нас занимал? Занимал! Вещей грязных накопит и тащит их к мамке, стирать. Правда, давно не таскал. Да и занимать перестал как-то. Даже обидно. Неужто и в самом деле, сепарировался…

Я всю ночь не спала. Нюхала сынкины вещи. Вспоминала его, ещё мелкого. Как они с Женькой то на рыбалку, то на футбол. И всё вместе! Женька был счастлив, что первенец — сын. Правда и дочке был рад. Что вторая.

Сердце болело, когда из-за двери доносились шаги. Он целую ночь шастал курить на балкон. Приносил с собой запах табачного дыма. И холод осенней листвы. Я терпела! Хотя так хотелось пойти к нему, выведать всё до последнего слова. Где? Когда? С кем? Почему промолчал? Почему изменил? Неужели тебе со мной плохо?

Я кусала подушку. Ждала, что войдёт. Даже, кажется, пару раз шаги его замирали у дверей моей спальни. Но затем отступали. А я продолжала беззвучно рыдать. И чесаться… Так как зуд не прошёл.

Утро пришло вместе с головной болью, осознанием произошедшего, стонами Катьки:

— Мамуль, отвали!

Её по утрам не поднимешь. Хорошо, что ей в школу сегодня. А вот Женьке на смену идти только в ночь. Вот об этом-то я не подумала…

С утра по привычке готовлю яичницу мужу. Яйца всмятку. Чтобы снизу поджарились, а сверху ещё «доходили». Опомнившись, долго смотрю на «яичную рожицу». От злости решаю отправить её в мусорное ведро! Катька всё равно яйца не ест. Только варёные. Только вкрутую.

Самой кусок в горло не лезет. Дочери делаю кашу из хлопьев, изюма и ягод. Даже осенью можно купить голубику. Вот жизнь-то пошла!

Она ест, параллельно глядит в телефон.

— Кать! Отложи и поешь нормально, — упрекаю её.