Яйца всмятку (СИ) - Соль Мари - Страница 2

Я прекращаю плакать. И думаю: «Через половой контакт?».

— Но ведь я же ни с кем не спала! — говорю то, зачем и пришла сюда. Чтобы сказать, что я — благопристойная женщина, а не какая-нибудь подзаборная шваль, которая партнёров меняет, как трусики.

— Не вы, — повторяет она, — Значит, муж, — и опять надевает очки, как ни в чём не бывало.

Я усмехаюсь:

— Да глупости! — а сердце пронзает укол недоверия. Рождая такую внезапную боль...

«Он не мог, это исключено», — повторяю себе. В кабинет проникает одна из бухгалтерш. Точнее, её голова. Недовольная, хмурая! На лице у неё читается: «А долго ещё?».

— Подождите! — сурово бросает врачица.

Дверь закрывается.

— Я вас очень прошу, — я смотрю на бейджик, приколотый к кармашку её халата, — Валентина Ивановна, как женщину прошу! Поставьте мне штампик о допуске. Я без содержания возьму, на работу не выйду, пока не вылечусь. Вот, клянусь! Только поставьте, умоляю! Меня же на смех поднимут. Моя репутация... Страшно представить, что будет. Я ж двадцать лет отдала этому комбинату. С юности там, с малолетства считай.

Снова следует вздох. И суровая женщина-доктор, внезапно смягчившись в мой адрес, рождает ответную просьбу:

— Хорошо, я поставлю. Мне что, какого-то штампика жалко? Только уж и вы не подведите! Пока не пролечитесь, на комбинат свой ни ногой, ясно? Не хватало ещё, чтобы мне из-за вас сделали выговор.

— Нет, нет, я клянусь, — повторяю. Сложив ладони на сердце, смотрю на неё, как на деда Мороза. Который держит подарок в руках и решает — отдать, или нет.

Наконец выдыхаю, держа свою карту. И вроде немного полегче. Но...

— Ой! — опускаюсь на стул, — А это... заразно? А то, ведь мы с дочерью живём. Ей пятнадцать лет. Что же делать? — шепчу сквозь прижатые пальцы, — А вдруг она тоже... того?

— Дочь спит отдельно? — уточняет моя благодетельница.

— Да, у неё своя спальня. Своё полотенце. Но... вдруг? — даже страшно представить, но я представляю. И мысленно требую: «Боже, спаси, помоги».

— Значит так, — не спеша произносит врачица, — Кипятите бельё, и своё, и дочернее. Стелите новое. Дочка пусть тоже помоет шампунем промежность. А мужа, — она делает паузу, — Отправьте к врачу!

— Х-хорошо, — я усердно киваю. Вот прямо сейчас, как приду, как отправлю...

Поднимаюсь, уже устыдившись тому, как надолго её задержала. Обернувшись, роняю:

— А, может быть, всё же бассейн?

Надежда внутри меня гаснет, встречаясь со взглядом усталых и опытных глаз. Они говорят: «Дура ты дура, Сорокина! Чапай домой. Истреблять мандавошек».

Глава 2

Дома я делаю десять дел одновременно. Перво-наперво, моюсь с шампунем. Причём, настолько тщательно! Что, будь я сама мандавошкой, исдохла бы тотчас. Дальше берусь вычищать спальню Катьки. Подвергаю осмотру трусы и постельное. По дороге домой начиталась. Что, якобы эти вредные твари способны оставить следы на белье.

«Ничего, слава богу», — выдыхаю, когда последние дочкины трусики отправляются в стирку. Запускаю кипячение на машинке. Своё же бельё кипячу по-старинке. В кастрюле, как мама учила! Натерев туда мыло и добавив тот самый шампунь. Не знаю, что делать с постельным, на котором мы спим с Женькой. Сжечь, не иначе!

Из прочитанного мною в интернете: «Путем длительных экспериментов и детального изучения основных повадок вшей было установлено, что одна взрослая особь не в состоянии голодать более 2 суток». Я с каким-то несвойственным мне злорадством пакую бельё в целлофан. Как молитву твержу:

— Шоб ты сдохла скорее!

И оставляю его на балконе. Благо, сейчас не июль!

Дочка приходит, когда я мешаю свой «трусишный отвар» большой деревянной лопаткой.

— Фу, чё за вонизма? — кривит носит Катюша.

Она у нас модница. Широкие джинсы, кроссовки на высокой подошве. С последней зарплаты купила ей серьги. Сказала, что уши проколем, когда год закончит без троек.

— Бельё кипячу, — говорю. Открываю пошире окно.

— На фига? — выдыхает Катюша. И чавкает.

Я тяну к ней ладонь:

— Плюй.

Катя кривится:

— Ма!

— Плюй, я сказала! — повышаю я голос.

Она неохотно плюётся жвачкой. На ладони — слюнявый зелёный комок.

— Зубы с малолетства беречь надо. Останешься к старости без зубов, — напрягаю её.

— Ой, не останусь, — Катька цокает и убегает.

Слышу крики из спальни спустя минут пять:

— Ма, где трусы?

Хочу отозваться: «Какие трусы?».

Но Катюха сама добавляет:

— Мои любимые, с рюшами. Ты чё с ними сделала?

— Постирала, — отвечаю спокойно, увидев дочурку в дверях.

Она полуголая, прижимает к груди плюшевый верх от пижамы. Стоит сказать, что процесс «созревания» в самом разгаре. Уже стала лифчик носить, бугорки подросли. И волос между ножек прибавилось...

— Вообще-то бельё иногда нужно стирать, — добавляю я деловито.

Дочка хмурится:

— И чё мне теперь одевать?

— Ну, одень что-нибудь! Что у тебя, шмоток мало? — негодую в ответ.

— Блин, ма! — недовольно бурчит Катька, — Тогда и пижаму стирала бы.

Знаю её зацикленность на цветах. Что к пижаме, если она розовая, никакие другие трусы не пойдут.

Пока она не ушла, добавляю:

— Дочур! Там шампунька на полочке в ванной. Помой волосики там...

— Где? — отзывается дочка и пучит глаза.

Я докупила шампунь, перелила в пузырёк. Не хватало ещё, чтобы дочь прочитала! И узнала, какую заразу домой принесла её мать...

— Ну, писю помой! — говорю прямым текстом.

— На фига? — добавляет Катюха.

— Ну, так надо, — пытаюсь найти подходящий ответ, — Чтобы болезни там всякие не приставали. Чтобы волосики лучше росли.

— Волосики, ма? — хмурит бровки Катюша, — У меня там итак уже заросли, блин! Скоро бриться придётся.

— Бриться? Зачем это? Кто тебя там видит? — настороженно интересуюсь.

Катька уходит от ответа. Снисходительно цокает:

— Ладно.

Но, наведавшись в ванну, приходит обратно.

— Фу, мам! Он вонючий какой-то!

В руках у неё пузырёк. На котором написано: «Жидкое интимное мыло».

— А кто тебя нюхать там будет? — бросаю.

— Ну, потом будут вещи вонять, — кривит губы Катюха.

— Ничего не будет. Я мыла уже! Он выветривается быстро, — пытаюсь её убедить.

Она снова подносит к лицу пузырёк:

— Фу, мам! Ну это какая-то фигня вообще!

Тут я взрываюсь с лопаткой в руках:

— Мать в коем-то веке просит тебя что-то сделать! Что тебе, трудно хоть раз согласиться? Просто сделать приятное матери? А не спорить с ней обо всём!

Вот также вела себя моя мама, когда я не слушалась. Говорила о себе в третьем лице. И «мать» у неё всегда представлялась обиженной и оскорблённой.

Катька смягчается:

— Ну, если тебе будет приятно, — пожимает плечами.

— Да, будет! Мне будет очень приятно! — мой тон убеждает её. И дочурка со вздохом идёт намывать свою юную поросль. Ох, надеюсь и верю, что там ни намёка на педикулёз.

Я выключаю трусы на плите. Думаю, хватит вариться. А то переварятся! Накрываю их крышкой. Оставляю немного остыть. Катька, поделав уроки, уходит гулять.

— Только в восемь чтоб дома была! — наставляю.

— Да ну, мам! Мы же тут, во дворе! — и опять дочка спорит. Никогда не кивнёт, вечный спор.

Проводив её взглядом, я думаю: как вести себя с мужем? Сказать ему сразу всю правду? Нет! Нужно подвергнуть осмотру его. Как там сказала врачиха: «Подхватить его проще всего через половой контакт. Причём, тесный и продолжительный». В голове не укладывается, чтобы Женька мог с кем-то переспать. Наверняка, у него там всё чисто. Это я где-то вляпалась! Да, случаи бытового заражения — редкость. Но ведь бывают же? Вот я и оказалась в таком меньшинстве.

Вспоминаю наши с Инкой походы в бассейн. Что я могла не так сделать? Вытереть тело чужим полотенцем? И вошь-мандавошь тут как тут! Или села на лавочку в сауне голым задом. Не припомню ни то, ни другое. Но ведь случилось же! Откуда-то это взялось.