Космос.Today II (СИ) - Капба Евгений Адгурович - Страница 43

— Вы расскажете мне все, что знаете про Сомова, а еще — по пути мы выбросим мусор. Годится?

— Годится! — обрадовался Максим.

Пока мы шли до мусоропровода и потом — двигались в сторону пресс-центра, он заливался соловьем, вещал про Сомова, с которым пусть и не водил близкую дружбу, но проработал вместе не один год.

Оказалось, в свое время покойный гремел на все Иностранные Легионы. Считался едва ли не легендой! Прибыл он вместе со второй волной набора, некоторое время воевал штурмовиком в составе Четвертой когорты, которая тогда еще только-только начинала приобретать свои нынешние неформальные черты, дослужился до опциона. Говорили, что на Земле Сомов работал в каком-то полулегальном военном информационном агентстве. Не то «АССА-ньюс», не то «АББА-ньюс»… Вместе с «ихтамнетами» колесил по свету, клепая пропагандистские ролики и вполне приличные материалы. Такой его опыт оказался бесценным и в космосе — остросюжетные видео из самой гущи событий привлекали много внимания, внештатник с огромным револьвером и абсолютно бесстрашной натурой стяжал популярность среди соратников-легионеров и внимание со стороны начальства.

Его позвали в штат, сделали военкором пресс-службы Русского Легиона на третьем году службы.

— В отличие от тебя, он не ерепенился, — покосился на меня Максим.

— Ага, — сказал я. — К нему тоже тебя направили?

— Нет, они с Эрастом Эрастовичем на банкете познакомились, — прозвучал невозмутимый ответ.

— Какая у нас палуба? — вздохнул я, понимая, что объяснять что-то в этой ситуации бессмысленно.

— Четыреста двенадцатая, — сказал заведующий секцией текстовых материалов.

— Шикарно живете… — я нажал нужную кнопку, и вертикальный лифт взмыл вверх.

Рассказ о Сомове прервался — и я с одной стороны жалел об этом, а с другой — мне было жутко интересно посмотреть, как обстоят дела на верху.

Всего на «Ломоносове» было пятьсот палуб. Конечно, размеры их были разными. В жилых отсеках высота потолков не превышала трех метров, в Атриуме — вполне могла достигать пятнадцати или двадцати, технические проезды и ангары тоже были довольно высокими — для удобства обращения с техникой. А ведь еще имелись рекреации и оранжереи… Вот уж где я пока не бывал, но, определенно, это чудо инженерной и агротехнической мысли посмотреть стоило…

Четыреста двенадцатая палуба означала, что журналисты разместились как раз неподалеку от одной из зеленых зон. Это не моя двести пятая, и не более-менее элитная двести сороковая, где располагался фудкорт. Это — самая вершина пищевой цепочки! Даже преторианцы размещались на трехсотой — может быть, чтобы быть ближе к народу, а может быть — по каким-то другим своим соображениям.

Когда лифт наконец остановился, и мы вышли — я не удержался и присвистнул. Они действительно жили шикарно. Широкие коридоры, высокие потолки — метров шесть, не меньше, много света, зелени, зеркал и стекол, что еще больше расширяло пространство. Люди здесь ходили не в военных или технических комбезах, а в стильной гражданской одежде. Водолазка Максима, которая поначалу меня выбесила, его брюки и туфли могли считаться верхом скромности. Я увидел даже нескольких девушек в коктейльных платьях, подумать только!

И да — никакой скученности. На каждого отдельно взятого человека тут приходилось намного больше пространства!

— Охренеть, — сказал я.

— Видишь, от чего ты отказываешься? — самодовольно усмехнулся журналист. — Действительно шикарные условия, чистая публика: специалисты высокой квалификации, офицеры, корабельный экипаж, управленцы и научники. Подумай!

— Офицеры? — переспросил я.

— Звание центуриона автоматически дает право на каюту на верхних палубах, — кивнул Максим. — Но учти — байки комуняк о классовом неравенстве — полная чушь. У нас в Легионе — махровая меритократия. Делай свое дело хорошо — и хорошо тебе будет! Еще и командовать поставят после повышения квалификации. Но и загреметь отсюда в штрафные центурии на пятидесятую палубу — проще простого. Накосячишь — будешь отвечать, неприкасаемых тут нет. Я видел, как за аморалку, неисполнение служебных обязанностей, превышение полномочий или трусость лычки даже с префектов срывали. Но перспективы — сам понимаешь…

Мы как раз вышли в коридор, одна из стен которого была прозрачной, и я задохнулся: открылся вид на настоящий дендрарий! Высокие, метров десяти, деревья, цветущие кустарники, изумрудная трава, бабочки порхают в ярких лучах искусственного дневного света… Одуреть!

И тут же — запах кофе и свежей выпечки, сбивающий с ног. Кофейня расположилась тут же, за поворотом — с эспрессо-машиной, изящными столиками и улыбчивой девушкой-баристой модельной внешности. И с выходом через шлюз в этот самый дендрарий, подумать только! Там уже гуляла парочка: какой-то офицер с нашивками одной из цветных центурий Второй когорты и красивая женщина с высокой прической, в длинном платье.

Это вам не закопченный «Зурбаган» с сутулым Ованесяном!

А Багателия ночевал в нашем ангаре, в каморке рядом с медэваком. На сто пятидесятой палубе. Хотя имел право на вот это вот все!

— Может, передумаете, Тимур Данилович? — подмигнул мне Максим.

— Не-а, — откликнулся я, и сглотнул слюну.

Круассанами пахло просто бессовестно.

* * *

патроны больше похожи на помаду))

Глава 20

Требуются фотографии человека-говнюка

Пресс-центр выглядел так, как редакции показывали в американских фильмах про человека-паука. Здесь имелось помещение вроде конференц-зала с большим столом в центре, с мониторами и бумагами, чашками и планшетами. На стенах — магнитные доски со стикерами и надписями маркером, а еще — интерактивные экраны. В углу — кулер с водой, кофе-машина, холодильник. Невероятная роскошь!

На три стороны расходились коридоры, по которым время от времени бегали деловые, растрепанные и красивые люди. Из кабинетов периодически раздавался ор, смех и грязные ругательства: кто-то что-то доказывал, заигрывал, шутил, ругался с компьютером или просто выражал свое негодование или радость в связи с текущей бренностью бытия.

Мой слух вылавливал из царящей тут кутерьмы обрывки разговоров:

— … а он не говорящий, понимаешь? Смотрит на меня, как баран на новые ворота, и двух слов связать не может…

— Говорю ему: писали уже про центуриона Тихонова! А он мне: так это давно было! Ну, не идиот, а? Что у нас — люди закончились, что ли?

— … даже не покормили. И кофе — не кофе, а ячменный напиток. Разве ж это подход к делу? Фуфло!

— К ОБЧРовцам больше не пойду. Такое чувство, что они годами не моются, пахнут резиной, фу! Шлите кого-то другого, меня лучше в цветные центурии в следующий раз, ладно?

Все это было так похоже и так не похоже на мой родной «Подорожник» что я даже загрустил немного. Может — зря наглею? Может — согласиться и делать то, что я умею лучше всего? Я тряхнул головой и подумал про Багателию, который приперся на трехсотую палубу вытаскивать меня из плена преторианцев, представил себе приплясывающего Баруха, вечную «дрочь» Палыча и ровный, спокойный взгляд стальных глаз Раисы.

Черта с два я променяю их на дендрарий, кофейный автомат и какие угодно бонусы. Писать тексты и делать материалы можно и как внештатник. Или — корябать в блокнотик.

В этот момент я понял, кажется, одну из главных причин, по которой командир отбирал к себе в экипаж довольно странных людей. Мы, блин, были настоящими придурками, да. А еще — теми, кто уже один раз пожертвовал своей жизнью ради других. Поэтому каждый из нас мог надеяться, что товарищи сделают это снова — ради него. И в этом было чертовски много силы!