Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет - Иванов Владимир - Страница 19

Ощущение духовной пустоты имперского Петербурга было присуще не только Гоголю. За полгода до смерти, летом 1836 года, живя на каменноостровской даче, Пушкин напишет «Памятник» — стихотворение, которое подводило итог всему его творчеству.

«Памятник нерукотворный», «душа в заветной лире» в нем противопоставляются Александрийскому столпу, под которым принято понимать одно из чудес света — маяк в египетской Александрии. Здесь, однако, возникает путаница. В чем смысл противопоставления души и маяка? У Горация, эпиграф из оды которого Пушкин берет к своим стихам, памятник «выше пирамид»… И почему маяк называется столпом, то есть колонной? Известно, что в корпусе текстов Пушкина маяк в Александрии называется не александрийским, а фаросским (он находился на острове Фарос), а столп употребляется в значении колонны. Возникает желание отождествить Александрийский столп с Александровской колонной на Дворцовой площади, однако этому как будто мешает русская грамматика: прилагательное «александрийский» отсылает нас к Александрии, а не к имени Александр (хотя надо заметить, что Александринский театр в Петербурге был назван в честь жены Николая I Александры Федоровны)[74]. Что же все-таки имел в виду Пушкин?

Как полагает литературовед Олег Анатольевич Проскурин, Пушкин ввел в текст «Памятника» образ Петербурга как столицы эллинистического Египта. Петербург сравнивается с Александрией, а потому Александровская колонна становится Александрийской. Исследователь отмечает, что «образ Александрии… был прежде всего символическим образом блеска и внешнего великолепия, соединенных с деградацией и глубоким внутренним кризисом. Это был символ разложившегося “языческого” мира, должного погибнуть… Утонченная и космополитическая искусственная эллинская цивилизация на периферии абсолютно чужого и враждебного ему патриархального египетского мира могла давать… разительную параллель искусственному “европейскому” Петербургу в его отношении с патриархальной “святой Русью”»[75].

Пушкин противопоставляет свое свободное поэтическое делание сооружению Александровской колонны. Ее открытие в 1834 году сопровождалось пышными торжествами. Они включали парад, в котором принимало участие сто тысяч человек (для него был специально построен мост, который сегодня называется Певческим). Современники отмечали, что русская армия своими достоинствами «превзошла воинство Александра Македонского», который и был основателем эллинистического Египта. Александровская колонна олицетворяла сакральное значение царской власти: царь Александр на ней уподоблен ангелу из видения равноапостольному Константину Великому, который Крестом Господним сокрушает врагов («Сим победиши!» — говорит ангел, вручая крест Константину). Но для Пушкина Александровская колонна становится Александрийским маяком, то есть символом духовно разложившейся цивилизации.

Зимний дворец и Александровская колонна. Фотография неизвестного автора, 1870 г.

New York Public Library Digital Collections

Эллинистический Египет стал завершающим периодом в истории Древнего Египта и действительно ассоциировался с упадком некогда великой цивилизации. Это было время разврата, жестокости и самых извращенных культов. Его героями были Клеопатра, убивавшая своих любовников, и Антиной — греческий юноша, который утонул в Ниле и после гибели стал почитаться как бог Дионис или Осирис (великолепный бюст Антиноя в венке есть в собрании Эрмитажа). Интересно, что занимавшийся установкой колонны архитектор Монферран предлагал установить на Васильевском острове огромную статую Осириса. Пушкинские параллели между Александрией и Петербургом были бы невозможны, если бы к моменту написания «Памятника» в облике Петербурга не прослеживался явный египетский пласт, связанный с таким явлением, как европейская египтомания.

Серьезно «влюбляться» в Египет европейская публика стала еще в эпоху Ренессанса. Обострившийся интерес к Античности заставил европейцев обратить внимание на тот факт, что греческая античность многое черпала именно из Египта. Египет был притягателен еще и потому, что в этой древней цивилизации искали тайные, сакральные знания. В XVIII веке такие философы, как Дидро и Вольтер, объявили христианскую религию предрассудком, но эпоха требовала чего-то чудесного и мистического — всего того, чем был богат Древний Египет. Апогея интерес к Египту достиг после взбудоражившей воображение современников битвы французских войск у пирамид в 1798 году, с которой началось возвышение Наполеона (египетский стиль Петербурга воспринимался как наполеоновский, что обыгрывается, например, в «Преступлении и наказании»[76]), а затем — в связи с расшифровкой древнеегипетских иероглифов, осуществленной Жаном Франсуа Шампольоном в 1822 году.

Именно Шампольон, побывавший в Фивах, отметил красоту петербургских сфинксов, назвав их статуями «самой совершенной работы», и хотел было их приобрести, однако из-за очередной разразившейся во Франции революции дело пришлось отложить. В 1830 году уже приготовленных к продаже сфинксов увидел русский путешественник Андрей Муравьев, младший брат декабриста Муравьева, дипломат и знаток церковного устава. Муравьев убедил русское правительство в лице императора Николая I выделить деньги на приобретение статуй, их доставку в Петербург и установку перед зданием Академии художеств в качестве напоминания об интересах России на Ближнем Востоке.