Год урожая 4 (СИ) - Градов Константин - Страница 60

Четвёртое. Пилотирование хозрасчётного подхода на пяти-десяти колхозах в каждой зерновой области страны, с методическим сопровождением (а Рассвет — в качестве базового модельного хозяйства).

Четвёртый пункт был хитрым. Он делал «Рассвет» не просто «передовым», а — системообразующим. «Рассвет» становился не героем из газеты, а учебным центром. Это — уровень, на который Стрельников рассчитывал: не «у нас в области есть молодец-председатель», а «у нас в области — модель всесоюзного значения».

Черновик я написал за двое суток. Пятнадцать страниц, машинопись через один интервал, с приложениями. Отдал Люсе, она перепечатала набело (два дня, ровно, не спала сама — я видел). В четверг, первого февраля, черновик ушёл Стрельникову по курьеру (он послал машину из обкома).

Пятница, второе февраля. Звонок от Стрельникова.

— Дорохов. Черновик получил. Читаю. Перезвоню.

Тишина. Два часа. Потом — снова.

— Дорохов, это хорошо. Не просто хорошо — очень хорошо. Я вношу три правки: первая — в вступлении сильнее подчеркните роль обкома. Не моего лично (это неприлично), но обкома как инициатора. Вторая — в четвёртом предложении, про пилотирование, добавьте фразу «При условии методического сопровождения со стороны Курского обкома как инициатора эксперимента». Третья — в заключении уберите оборот про «самостоятельность председателей». Замените на «инициативу, согласованную с областным руководством».

Первые две правки — понятны: Стрельников крепил своё место в системе. Третья — настораживала. «Самостоятельность председателей» — это был мой тонкий месседж: хозрасчёт работает, когда председатель имеет автономию. «Инициатива, согласованная с областным руководством» — это другое. Это — «председатель должен быть инициативным, но под контролем».

Стрельников убирал из моего доклада идею автономии. Заменял идеей контроля. И делал это не случайно — делал прямо перед сменой власти. Потому что после смерти Андропова автономия — опасна. А контроль — безопасен.

Я понимал. И не спорил.

— Валерий Иванович, правки внесу. Чистовой — к концу дня в понедельник.

— Хорошо.

Положил трубку.

Выходные — не выходные. Я работал дома, потому что в правлении не было тишины (Люся и Зинаида Фёдоровна по понятным причинам — каждая по своим — тоже работали в выходные), а мне нужна была тишина. Валентина поняла сразу, как я принёс стопку бумаг домой: «Паш, работай. Я с Катей в гости к матери Серёжи Попова, мы там до вечера». Понимала, не спрашивая, не упрекая. После нашего декабрьского разговора Валентина не возражала против «работы дома», если я предупреждал и если это действительно было делом. А это — было.

Я правил, переписывал, согласовывал свою совесть с стрельниковскими правками. «Инициатива, согласованная с областным руководством» — проглотил. «Роль обкома» — усилил. «Методическое сопровождение Курского обкома» — вписал.

К понедельнику, шестого февраля, чистовой вариант был готов. Отнёс в правление, Люся перепечатала на хорошей бумаге, с отступами, с нумерацией страниц. Восемнадцать страниц. Приложения — ещё двенадцать. Итого — тридцать страниц плотного текста.

Отдал курьеру, машина из обкома пришла вечером. Курьер повёз в Курск, где Стрельников должен был поставить свою подпись и отправить дальше — в Москву. К Горбачёву.

В этот же день я позвонил Дымову. По прямому номеру экономического отдела обкома — он его мне дал во время второго визита.

— Алексей Петрович. Дорохов.

— Слушаю, Павел Васильевич.

— Алексей Петрович, я посылаю доклад через Стрельникова. Итоги года. Я хотел бы, чтобы вы тоже прочитали — до того, как Стрельников отправит. На случай, если есть что добавить по цифрам.

Пауза. Короткая.

— Павел Васильевич, я уже видел доклад. Валерий Иванович дал мне черновик в пятницу, спрашивал — подтверждаю ли цифры. Я подтвердил. Цифры все — мои же данные, из инспекций.

— Хорошо.

— И ещё, Павел Васильевич. Если вас интересует моё мнение — доклад отличный. Один из лучших, которые проходили через наш отдел. Я не кривлю душой. Я видел десятки докладов, большинство — пустые. Ваш — нет.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— Пал Васильевич, — вдруг сказал он (и «Пал Васильевич» — без отчества на «Алексеевич», просто сокращённо, как у Кузьмича, как у деда Никиты — впервые от Дымова), — будьте осторожны. Сейчас всё меняется. В обкоме — нервно. Валерий Иванович — меняется тоже, я замечаю. Хорошо, что ваш доклад уйдёт. Но — и после него, берегите нервы.

— Понял. Берегу.

Положил трубку.

Дымов — последний из тех, кто сказал мне «берегите себя» за три месяца. До него — Стрельников (своим приглашением на ужин), Михаил Сергеевич в квартире Левина, теперь — Дымов. Три человека из разных слоёв системы. И все они чувствовали одно: воздух давит. Что-то идёт. Кто-то падёт. Кто-то поднимется. И «береги себя» — это пока единственный совет, который можно дать вслух.

Седьмое февраля. Вторник. Утром Стрельников позвонил ещё раз.

— Дорохов. Доклад ушёл в Москву. В отдел сельского хозяйства ЦК. Сопроводительное письмо моё. Подписал вчера. С пометкой «в порядке рассмотрения для возможного обобщения опыта».

— Хорошо, Валерий Иванович.

— Ждём реакции. Если прочтут — будет ответ. Если не прочтут — тоже ответ, только в виде молчания. Посмотрим.

— Посмотрим.

Он помолчал. Потом, неожиданно:

— Дорохов. Спасибо.

Первое «спасибо» от Стрельникова за всё время знакомства. Не «хорошо», не «успешно», не «принято». «Спасибо.»

— Не за что, Валерий Иванович.

— Есть за что. Доклад — сильный. Не только из-за цифр. Из-за аккуратности.

Щелчок. Положил.

Я сидел. Думал.

Стрельников благодарил. Стрельников впервые за год с лишним сказал «спасибо». Не от хорошей жизни. От тревоги. От понимания, что эта неделя, может быть, — последняя, когда он ещё полномочен и силён. Что дальше — туман. И мой доклад — его последний шанс закрепиться до этого тумана.

Я сделал то, что мог. Больше — невозможно.

Вечером — я не пошёл домой. Сидел в правлении до десяти. Не потому что работы было. Работу я закрыл. Доклад ушёл, документы в сейфе, всё готово. Просто — не мог оторваться от мысли, которая не давала покоя.

Девятое февраля. Послезавтра.

Я знал дату. Знал час (утром, около четырёх; объявят в официальных СМИ позже, в середине дня, но телеграмма в обком придёт раньше). Знал, кто позвонит мне первым (Сухоруков, потому что у Сухорукова такой рефлекс — звонить при любом ЧП «председателю ордена»). Знал, что скажет Нина («Павел Васильевич, опять…»). Знал, что скажет Валентина («Паш, кто теперь?»). Знал, что ответить на всё.

Знал — и это было тяжёлое знание. Потому что ожидание смерти, даже когда она касается человека, которого ты никогда не видел лично (Андропов был для меня функцией, а не человеком), — тяжёлое. Ты не можешь позвать врача. Не можешь предупредить. Не можешь отсрочить. Ты просто знаешь. И ждёшь.

А пока ждёшь — работаешь. Обычная жизнь. Обычные дела. Обычные совещания, звонки, ведомости. Снаружи ничего не меняется. Внутри — счётчик идёт на ноль.

Тридцать восемь дней назад я начал считать.

Сегодня — второй день до.

Я встал, надел тулуп, выключил лампу, вышел из правления. Мороз отпустил после последней недели, было минус шестнадцать — уже не мороз, а обычная зима. Снег поскрипывал под валенками. Звёзды стояли неподвижно, как всегда, когда в деревне ночь и нет облаков.

Дома Валентина ждала, Катя спала, Мишка уехал обратно в Курск два дня назад (каникулы кончились), и дом ощущался немного пустее, чем две недели назад.

— Паш, — Валентина посмотрела, когда я вошёл. — Ты устал.

— Очень, Валь.

— Поспи. Ужин грею.

Я сел. Она поставила тарелку. Ели молча. Валентина не спрашивала, я не рассказывал. Есть вещи, которые не объясняют — только несут. Несут — и всё.

Во сне я ворочался. Снился Андропов. Не тот, который на плакатах и в телевизоре, а другой — старый, усталый, в больничной палате, с аппаратом гемодиализа рядом, с трубкой в вене. Я смотрел на него во сне, и он смотрел на меня, и оба мы знали: осталось два дня.