Год урожая 4 (СИ) - Градов Константин - Страница 49

Последний слайд (слайдов не было, но мысленно я чередовал тезисы как слайды в презентации). Главный.

— Препятствия. Первое. Юридическое: деятельность колхозного магазина — в серой зоне, «пункт реализации продукции подсобных хозяйств». Нужна новая законодательная база. Второе. Организационное: нет типовых форм учёта для центров затрат — каждый бухгалтер изобретает сам. Нужны методические рекомендации Минсельхоза или ЦСУ. Третье. Кадровое: нет экономистов-плановиков, готовых работать в колхозе. Нужна подготовка в сельхозвузах. Четвёртое. Психологическое: председатели боятся инициативы. Привыкли к приказу сверху. Переучивание — самое сложное. Не бригадиров — председателей.

Закрыл блокнот. Посмотрел в стол.

— Это всё. Спасибо.

Тишина. Три секунды. Пять.

Потом заговорил Левин. Не громко, но так, что все услышали.

— Павел Васильевич, позвольте уточнить. Вы сами — экономист? Образование?

— Нет. Сельскохозяйственный техникум, когда-то. Пять лет на председательстве.

— А где вы читали об управленческом учёте? О центрах затрат? Это не советская терминология.

Момент. Как и с Ниной, как и со Стрельниковым. Момент, когда точный вопрос требует неточного ответа.

— Сопоставил несколько источников. Статьи в журналах, иностранные переводы (у нас в районной библиотеке оказались подшивки «Проблем мира и социализма» за шестьдесят седьмой — семьдесят второй годы, там были обзоры западного менеджмента; и ещё переводные книги из издательства «Экономика»). Плюс собственный опыт. Систематизировал под задачу.

Левин посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул.

— Хорошо. Вы — самоучка. Интереснее. У нас в ЦЭМИ, Павел Васильевич, сидит двести человек, и каждый пишет монографию о том, что у вас работает. У вас — работающая модель того, о чём мы пишем. Это редкость. Это очень редкость.

Виктор Петрович добавил:

— И ещё: у вас нет математического аппарата, но есть здравый смысл. Это важнее. Мы в ЦЭМИ увлекаемся моделями — но модели часто ломаются в реальности, потому что реальность содержит переменные, которые не укладываются в уравнения. Ваша система — работает именно потому, что она выросла снизу, а не спущена сверху.

Замначальника управления из Госплана:

— Павел Васильевич, расскажите подробнее про «серую зону» с магазином. Как оформляли?

Я рассказал. «Точка реализации продукции подсобных хозяйств», Устав потребкооперации, пункт четырнадцать дробь три, роль Мельниченко и Сухорукова. Замначальника кивал, делал пометки.

— Хорошо. Это — материал для записки в наше управление. Если сделать методические рекомендации по организации таких точек — можно снять юридическую двусмысленность. Но для этого нужна санкция на уровне Совмина. Корытин, вопрос к вам.

Корытин:

— Подготовим. В первом квартале следующего года.

Кравченко, ставропольский директор, встал. Подошёл ко мне, пожал руку. Крепко, по-южному, двумя руками.

— Павел Васильевич, я хочу вас пригласить. В «Путь Ильича». Минводы. У меня — виноградники, коровы, плодовый сад. У вас — зерно, молоко, колбаса. Разные специализации — одна задача. Приезжайте, покажу хозяйство, покажу нашу модель. А потом — к нам, на Кавказ, в гости. С женой. В следующем году. Весной. Виноградники цветут — посмотрите, это картина.

Я пожал руку. «В следующем году. Весной.» Значит, планировал увидеться снова.

— Спасибо, Николай Трофимович. Приеду.

Журналист из «Нового мира» молчал. Только смотрел. Потом — негромко, в сторону:

— Статью о вас — мы, пожалуй, не напишем. «Известия» — это другой формат. У нас — другой. Если захочется художественно рассказать — приходите в редакцию, побеседуем. Но это — не пропаганда. Это — литература. Разница есть.

Литература. Интересное слово.

Михаил Сергеевич — тот самый «консультант ЦК по науке и технике», седой и молчаливый — за весь вечер сказал всего два предложения. Но эти два предложения — стоили внимания.

Первое — когда я закончил доклад:

— Павел Васильевич, а вы с этим можете выступить — в большом зале? Перед четырьмя сотнями человек? На всесоюзном совещании передовиков сельского хозяйства?

— Смогу, если попросят.

— Попросят.

Второе — в конце вечера, когда я уже собирался уходить:

— Молодой человек. Берегите себя. Я видел многих. Кого-то — забирали. Кого-то — переделывали. Кого-то — покупали. Мало — доживало. Вы — из тех, кому надо дожить. Берегите.

И всё. Больше ничего.

Ехал обратно в гостиницу в одиннадцать вечера. Метро закрывалось, я успел на последний поезд. В вагоне было пусто, ночь, гул колёс.

Я сидел и думал. Быстро, как всегда, когда информация приходит большими порциями.

Восемь человек. В 2024-м я знал их биографии — не всех, но некоторых. Профессор Левин — умрёт в девяносто первом, сердце не выдержит происходящего в стране. Виктор Петрович, экономист в джинсах, через пять лет будет одним из идеологов кооперативного движения, потом — эмиграция, Израиль, преподавание в Тель-Авиве. Замначальника управления Госплана — перейдёт в кабинет Гайдара в девяносто втором и через год уйдёт в частный бизнес (банки, приватизация, олигархи). Журналист из «Нового мира» — станет главным редактором какого-то издания перестроечной волны, потом — депутатом, потом — эмиграцией (не уверен, но подозреваю).

Кравченко из Ставрополья — пропадёт из хроник. Или пойдёт за Горбачёвым, или сгорит. Михаил Сергеевич — не Горбачёв, другой — умрёт в девяностых, тихо, не оставив следов.

Восемь человек в московской квартире зимой восемьдесят третьего года. Прообраз будущих реформаторов. Люди, которые через три-четыре года будут писать законы, проводить перестройку, спасать страну — или разрушать её, смотря как посмотреть. Через десять лет половина из них — эмигрирует. Четверть — сойдёт со сцены. Четверть — войдёт в учебники.

И я — среди них. Сижу, рассказываю про тетрадку Кузьмича и маршруты Степаныча. Про бонусы бригадирам и магазин Маши. Про вечерние курсы Сомовой и Воронцова. Про живой хозрасчёт в живом колхозе в живой Курской области.

И они слушают. С уважением. С интересом. С вниманием людей, которые понимают, что теория — ничто без практики, а я — практика, которая работает.

Возвращался в гостиницу с ощущением, которое не могу описать одним словом. Смесь. Гордости — за Рассветово, за Кузьмича, за Зинаиду Фёдоровну, за всех, благодаря кому я мог сегодня рассказать то, что рассказал. Тревоги — потому что «Берегите себя», «вас попросят выступить», «уровень выше» — это означало новые риски. Любопытства — потому что круг реформаторов в 2024-м был для меня строкой в энциклопедии, а в 1983-м — живые лица, руки, голоса.

И ещё — тяжести. Потому что я знал о каждом из них больше, чем они знают о себе. Я знал, кто проживёт, а кто — нет. Кто станет министром, а кто — узником. Кто предаст, а кто — останется верен. Это знание — проклятие. Сидеть с человеком, который через семь лет умрёт от инфаркта, и говорить с ним о «наших общих планах на будущее» — невыносимо. Но я говорил. И улыбался. И пожимал руки.

Потому что — нужно. Нужно не для них (им я помочь не могу, их судьбы — не моя ответственность). Нужно — для Рассветово. Для Кузьмича и Зинаиды Фёдоровны. Для Кати, которая пишет стихи. Для Мишки, который учит английский.

Ради них я сижу в московских квартирах с людьми, о которых знаю больше, чем они.

Ради них — играю роль, которая с каждым годом становится тяжелее.

Ради них — превращаю каждую московскую ночь в шахматную партию с невидимыми фигурами и ставкой, которую не оплатишь орденом.

Гостиница. Ключ от администратора. Комната номер двести пятнадцать, второй этаж. Душ холодный (горячая вода по графику, я не попал). Кровать с жёстким матрасом. Одеяло шерстяное, колючее.

Я лёг, не раздеваясь полностью. Смотрел в потолок. Декабрь. Москва. Квартира профессора Левина. Восемь человек. «Берегите себя.»

Обратного пути — нет. Я вошёл в круг, который через три-четыре года начнёт двигать страну. Или — будет раздавлен ею. Или — всё вместе.