Год урожая 4 (СИ) - Градов Константин - Страница 48

Пока доехал до гостиницы (маленькая, министерская, Корытин забронировал), пока заселился, пока побрился и переоделся — уже стемнело. Декабрь, Москва, семнадцать часов — ночь. Я поел в гостиничном буфете (котлета с макаронами, компот из сухофруктов, пятьдесят копеек), выпил чай и поехал на улицу Горького.

Дом оказался сталинским, в верхней части Тверской, недалеко от площади Маяковского. Большой, с высокими потолками, с парадной, пахнущей мастикой и старой бумагой. Лифт — с решётчатой дверью, из тех, что нужно закрывать вручную, иначе не поедет. Шестой этаж. Квартира сорок два.

Дверь открыл сам Корытин. В домашнем свитере (не таком, как у Стрельникова — этот потоньше, лёгкий, почти кардиган), без галстука, с мягкой улыбкой, которая вечером, в домашней обстановке, смотрелась совсем иначе, чем его рабочая улыбка. Здесь он был не замминистра. Здесь он был гостем.

— Павел Васильевич, проходите. Вешалка слева, обувь можно не снимать, паркет выдержит. Все уже собрались.

Я снял пальто, переобулся (принёс домашние туфли в сумке — предусмотрительность, которой научился ещё в Советском Союзе двадцать первого века). Вошёл в большую комнату.

Квартира была профессорской. Такой, какую можно было увидеть только в сталинских домах и только у людей определённого круга. Потолок — четыре метра. Книжные полки — от пола до потолка, три стены подряд, и книги не декоративные, а читаные, с закладками, с потёртыми корешками. Паркет тёмный, штучный. Письменный стол в углу — массивный, с зелёным сукном, с настольной лампой под зелёным стеклом (та же лампа, что у Зинаиды Фёдоровны в конторке; в Советском Союзе существовала одна модель настольной лампы, и она была на столе у каждого, кто работал с бумагами). На стенах — не Ленин, не Маркс, не «моральный кодекс». Картина (Шишкин, репродукция, я узнал), гравюра («Медный всадник», кажется), чёрно-белая фотография (старик в очках, подпись — «Д. И. Левин, 1942»).

Восемь человек. Не считая Корытина. Я — девятый.

Хозяин — профессор Левин, сын того старика на фотографии. Лет шестидесяти, сухой, в вязаном жилете, с бородкой (не как у Воронцова — другая, интеллигентская, ниточкой по подбородку). Доктор экономических наук, ЦЭМИ. Академик, но титулы Корытин не перечислял: «Давид Самуилович», и всё.

Рядом — ещё один экономист из ЦЭМИ, моложе: лет сорока пяти, лысеющий, в джинсах (джинсы! в восемьдесят третьем! у учёного!), с быстрыми глазами и нервной улыбкой. Его представили как «Виктор Петрович».

Двое из Госплана: замначальника управления сельского хозяйства и старший референт. Костюмы, галстуки, вежливые лица, но без обкомовской бюрократической тяжести — другой слой, министерский, где привыкли работать с цифрами, а не с идеологией.

Журналист из «Нового мира». Высокий, в очках, с седой бородой, похожий на Хемингуэя (я подумал это и тут же себе запретил: у Хемингуэя была другая борода). «Нового мира», не «Известий» — разница огромная, «Новый мир» — это литературный журнал, где печатались Солженицын (до ссылки), Твардовский, где знали цену каждому слову и где идеология заходила с чёрного хода, через художественные тексты.

И — директор совхоза из Ставрополья. Высокий, загорелый (южный загар, декабрьский, несмываемый), лет пятидесяти, в костюме простого покроя, но добротном. Руки — большие, рабочие, с мозолями. Лицо — открытое, улыбчивое. Представился: Николай Трофимович Кравченко, совхоз «Путь Ильича», Минераловодский район. Один из немногих в Ставрополье, кто работает не по плану, а по результату. Один из тех, о ком Ставропольский крайком докладывает в Москву как об «успешном опыте». Один из людей Горбачёва (Горбачёв — первый секретарь Ставропольского крайкома, пятьдесят два года, и в 2024-м я знал о нём всё, а в 1983-м — только то, что имя начало мелькать в газетах как «один из молодых секретарей»).

Последний — невысокий, седой, тихий, со странно пронзительным взглядом. Его представили как «Михаил Сергеевич» (не Горбачёв, я проверил — этому было за шестьдесят, и он был, как выяснилось потом, консультантом ЦК по вопросам науки и техники). Слушал больше, чем говорил.

Девять человек в большой профессорской гостиной, за длинным столом, накрытым — не по-советски, не стол-ломящийся, а скромно: сыр, колбаса, хлеб, пироги (пекли, видимо, сами — может быть, жена профессора Левина, которая промелькнула в кухне и больше не выходила), чай, кофе, бутылка грузинского вина.

Корытин представил меня:

— Товарищи, это Павел Васильевич Дорохов. Председатель колхоза «Рассвет», Курская область. Тот самый, о котором я вам рассказывал на прошлой встрече. Я приехал к нему лично, в августе. Видел работу. Цифры настоящие. Модель — работающая. Я пригласил его, чтобы вы могли послушать практика. Не учёного — практика. Павел Васильевич, прошу.

Все посмотрели на меня. Восемь пар глаз. Оценивающих, но не враждебных. В бизнесе это называется «warm audience» — тёплая аудитория. Люди, которые готовы слушать, но ждут, что ты их удивишь. А не удивишь — отвернутся. Вежливо, интеллигентно, но отвернутся. В Москве у каждого из них — свой круг, свои задачи, свои собеседники. Я — один из многих, кого они услышат за этот декабрь. И чтобы запомниться, нужно было говорить о том, чего они не слышали. И так, как они не слышали.

Я говорил двадцать минут. Ровно двадцать, как условились. Без вступления. Без «товарищи». Без «в свете решений». Сразу — к делу.

— В колхозе «Рассвет» с мая восемьдесят третьего года работает хозрасчётный эксперимент. Три бригады — три центра затрат. Ферма — центр затрат. Переработка — два центра затрат. Магазин в райцентре — центр прибыли. Каждое подразделение ведёт учёт расходов и доходов. Оплата труда привязана к результату бригады. Бонус — за экономию и повышение эффективности.

Достал блокнот. Положил на стол. Открыл на нужной странице.

— Итоги за первые семь месяцев. Себестоимость зерна — снижение на двенадцать процентов. Расход горючего — минус пятнадцать процентов в среднем по хозяйству. Расход удобрений — минус восемь процентов без потери урожайности. Средняя урожайность зерновых — тридцать один центнер с гектара против двадцати восьми и шести в прошлом году. Рост маржи по переработке — двадцать два процента. Выручка от магазина за первый месяц — три тысячи шестьсот рублей, чистая прибыль — тысяча двести.

Сделал паузу. Виктор Петрович, экономист в джинсах, записывал. Быстро, но аккуратно.

— Как это работает. Бригадир получает в начале сезона план: урожайность и норматив затрат. Всё, что свыше норматива экономии — его. Всё, что перерасход — его же, но в минус. Первый квартал у бригадиров ушёл на понимание. Второй — на адаптацию. Третий — дал результат. К концу сезона бригадиры считают в уме расход солярки на гектар, сравнивают свои показатели между бригадами, оптимизируют маршруты и расписание работ без указаний сверху. Инициатива пошла снизу.

Кравченко, ставропольский директор, кивал.

— Ключевые элементы системы. Первое. Бухгалтерский учёт переделан под центры затрат — это большая работа для бухгалтера, но возможная в рамках типовых форм с дополнительными ведомостями. Второе. Обучение персонала. У нас работают вечерние курсы: экономика, агрономия, механизация. Преподаватели — доцент и старший преподаватель Курского сельхозинститута. Третье. Привязка оплаты. Не через трудодни — через реальный хозрасчётный доход бригады. Четвёртое. Переработка собственного сырья — молоко, мясо, зерно — замыкает цикл и сохраняет маржу внутри хозяйства.

Ещё пауза. Левин, профессор, смотрел внимательно. Молчал.

— Результат. Не только экономический. Социальный. Мотивация повысилась без административного давления. Прогулы — ноль. Пьянство на работе — ноль. Текучесть кадров — минимальная (за пять лет никто не уехал в город, ни одна семья). Люди возвращаются в колхоз, а не уезжают из него. Молодёжь — остаётся. Газификация, свой магазин, своя переработка — всё это создаёт условия, при которых деревня не проигрывает городу в уровне жизни.