Восхождение Плотника. Том 4 (СИ) - Панарин Антон - Страница 24

Кто-то молотил во входную дверь с такой силой, что петли заскрежетали, а с потолка посыпалась труха. Я подскочил с лавки, нашарил на столе нож и рванул к двери, на ходу прислушиваясь. Грабители так не стучат, грабители вышибают дверь молча. Значит пришёл кто-то свой, но характер у этого своего явно паршивый.

Я откинул засов и распахнул дверь.

На крыльце стояла Пелагея в своём длинном тёмном плаще с посохом в левой руке. За ведьмой переминалась с ноги на ногу Злата, кутаясь в овчинный полушубок и прижимая к груди узел с пожитками. Злата улыбнулась, а Пелагея окинула меня хмурым взглядом снизу вверх и проскрипела:

— И долго ты нас на пороге держать собрался? Ты ведь сам обещался жильём обеспечить, аль передумал?

Я невольно расплылся в улыбке.

— Не передумал, — ответил я отступая в сторону и пропуская гостей внутрь. — Заходите. Весь второй этаж в вашем распоряжении. Одеяла чистые, а печь протоплена. Разве что пыль нужно будет протереть, до этого у меня ещё руки не дошли.

— Спасибо. Разберёмся. — едва заметно улыбнулась Пелагея перешагнув порог. Замерев она втянула носом воздух.

— Козлятиной воняет, — констатировала ведьма.

— Есть такое дело, — усмехнулся я.

Пелагея прошла к лестнице и остановилась, прислушиваясь к раскатистому сопению Древомира, доносившемуся из дальней комнаты первого этажа.

— Ох и старый хрыч. Храпит почище чем волколак рычит. — проворчала Пелагея.

— Ничего страшного. На втором этаже его практически не слышно.

Пелагея фыркнула, но промолчала, а после заскрипела ступеньками лестницы, поднимаясь на второй этаж. Злата же задержалась в горнице. Она стояла у печи, прижимая к себе узел с пожитками, и оглядывалась по сторонам. По её лицу было видно что девушка впервые за долгое время оказалась в настоящем доме, а не в покосившейся избушке на краю болота.

— Тут тепло, — Злата улыбнулась и прижала узел к груди покрепче.

— Надеюсь что с вашей помощью тут станет ещё и уютно.

Злата прошла мимо меня к лестнице и на мгновение задержалась, обернувшись через плечо.

— Спасибо, тебе, — произнесла она негромко. — За всё.

Прежде чем я успел ответить, она уже поднималась по ступенькам вслед за бабушкой. На втором этаже послышались голоса, скрип половиц и ворчание Пелагеи, которая жаловалась на паутину в углу и на вонь, пропитавшую стены.

Я закрыл входную дверь, задвинул засов и вернулся к лавке у печи. Сон отступил, но на смену ему пришло спокойное тёплое ощущение, которому я не сразу подобрал название. В прошлой жизни я прожил шестьдесят восемь лет и ни разу не испытывал ничего подобного, потому что вечно мотался с объекта на объект, из города в город, и единственным постоянным спутником был чемодан с инструментами.

А здесь, в бревенчатом доме посреди заснеженной деревни, под треск углей и мерный храп из-за стены, я вдруг понял что мне некуда ехать. И не потому что некуда, а потому что незачем. Я уже на своём месте.

Волхвы называют это пространство «междумирье». Но это весьма неверное название. Между мирами нет пространства, потому что пространство подразумевает протяжённость, а здесь ничего не простирается. Здесь нет верха и низа, нет времени и расстояний. Нет даже света и тьмы, ведь они нуждаются в наблюдателе, которого тоже нет. Наблюдать некому, кроме него.

Чернобог не имел тела и не имел облика. Он существовал за пределами всего, что можно назвать словом, и слова его не интересовали. Слова принадлежали людям, а люди значили для него не больше, чем муравьи для пахаря, разворачивающего плуг на краю поля.

Тысячи тонких прочных нитей тянулись от него к мирам людей, сплетённые из крови и страданий. Каждая нить вела к алтарю. Каждый алтарь стоял в чьём-то подвале, на чьём-то чердаке или в глухом лесном овраге чтобы раз в месяц волхв мог принести кровавую дань своему покровителю

Тысячи алтарей, разбросанных по землям от северных болот до южных степей. Чернобог впитывал эти подношения как должное. Люди думали что он покровительствует им, но всё было немного тоньше.

Чернобог питался болью, страданиями и само собой кровью. Зачем даровать человеку великую силу, если не заложить в эту силу изъян, который начнёт разрушать саму душу? Так он и поступал, годами, десятилетиями, эпохами напролёт. Нити множились, как и алтари. Его сила росла. Получившие благословение деградировали неся всему окружающему ещё больше горя, а Чернобог пировал.

Вот только впервые за долгое время одна из нитей оборвалась.

Он ощутил это не так, как человек ощущает боль или потерю. Боль и потеря требуют нервных окончаний и памяти о том, как было раньше, а у Чернобога не было ни того, ни другого. Оборванная нить ощущалась иначе, как пустота на месте привычной подпитки.

Тридцать пять лет алтарь в маленькой деревне на краю леса исправно поставлял ему кровь, жир и людские горести. А теперь после сильного выброса эмоций, всё затихло.

Чернобог не разгневался. Гнев предполагает несправедливость, а несправедливость предполагает представление о справедливости, которого у него не было и быть не могло. Он не испытал разочарования, потому что для разочарования нужны ожидания, а он ничего не ожидал от муравьёв.

Алтари появлялись и исчезали, хозяева умирали или теряли веру, и на их место приходили новые. Голодные и испуганные, готовые резать горло себе подобных над дубовым чурбаном в обмен на жалкие крохи сил, на исполнение ничтожных желаний.

Внимание Чернобога рассеянное прежде между тысячами алтарей, собралось в фокус и направилось на ту точку, где совсем недавно произошел мощный выброс живы. На деревню с её лесом и священную рощу с белыми дубами. И на человека, чья жива светилась слабым дерзким зеленоватым огоньком. На человека, который сломал то, что не должно быть сломано.

Чернобог привык внушать трепет, животный ужас во всё живое, однако уничтоживший алтарь остался жив, хотя не должен был. Чернобог запомнил его. Запомнил не именем и не лицом, потому что имена и лица ему безразличны. Запомнил его душу. Душу которую необходимо наказать, вне зависимости от того в каком из миров она возродится.

Однако это сделать можно в любой момент, ведь торопиться некуда. Чернобог существовал вне времени, а время принадлежало людям. Люди суетились и строили, рождались и умирали, а он просто был и ждал, потому что ожидание всегда приводило к желаемым результатам. Младенец рождается чистым и светлым, а после жизнь ломает его заставляя чувствовать злобу, злобу которая так прекрасно насыщает Чернобога.

Рано или поздно зеленоватый огонёк окажется в пределах досягаемости. Рано или поздно кто-нибудь из тысяч оставшихся служителей столкнётся с этим человеком, или сам человек придёт туда, где сила Чернобога вторгается в мир без ограничений. И тогда новый алтарь родится из сердца глупца посмевшего посягнуть на власть вечного.

Глава 12

Утро началось с того, что я проснулся от запаха горелой каши и ворчания Пелагеи на втором этаже. Ведьма отчитывала Злату за какую-то оплошность с печной заслонкой, а Злата оправдывалась тихим смущённым голосом, из которого я разобрал только «бабушка, ну я же не нарочно». За стенкой мерно сопел Древомир, и сопение это означало, что мастер проснулся, но вставать категорически не желает.

Я сполз с лавки, размял шею и подошёл к окну. За мутным стеклом занимался бледный зимний рассвет, крыши домов белели под снегом, а из труб тянулись ленивые дымки. Обрубки пальцев под повязкой ныли, но заметно слабее чем вчера. Натянув сапоги и накинув тулуп, я вышел на крыльцо и замер.

Во дворе стояли люди. Пятнадцать человек, если считать вместе с бабами. Двенадцать мужиков и три женщины. Стояли молча, мяли шапки в руках, переминались с ноги на ногу.

Вперёд вышел Лука, седовласый амбал, работавший у меня подсобником ещё с первых дней в лесной мастерской. За ним же столпились мало знакомые мне мужики, в которых я опознал деревенских по их рабочим тулупам и стоптанным сапогам. Три женщины жались ближе к забору и посматривали на меня из-под платков.