Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз - Страница 13

Третья перемена – наиболее заметная и яркая – впечатлила меня еще сильнее. Я не предполагаю, а совершенно точно заявляю о ней. Итак, хотя те, к кому обращался призрак, и не чувствовали его присутствия, но приближение фантома заставляло их ощущать смутное беспокойство. Казалось, будто бы ограниченный законами – что не распространялись на меня, – от раскрытия себя перед другими, он все же незримо, безмолвно и мрачно влиял на людские умы. Когда главный защитник в своей речи выдвинул версию о самоубийстве, а призрак встал возле локтя ученого джентльмена и показал свое рассеченное горло, это несомненно сбило речь адвоката. На несколько секунд тот потерял нить своих хитроумных рассуждений, вытер лоб носовым платком и сделался чрезвычайно бледным. Когда свидетельница стояла напротив призрака, ее взгляд как будто бы проследил за указующим перстом и, полный сомнения и тревоги, замер на лице подсудимого. Полагаю, двух этих примеров достаточно.

На восьмой день процесса, после перерыва на отдых и подкрепление сил, который случился, как обычно, вскоре после полудня, мы с остальными присяжными вернулись в зал незадолго до появления судей. Стоя в ложе и оглядываясь кругом, я подумал, что призрак исчез, пока не отважился поднять взгляд на галерку и не увидел, как он перегнулся через весьма благопристойную даму, словно интересуясь: занял суд свои места или еще нет. Дама немедленно вскрикнула и потеряла сознание, ее вынесли из зала. Похожее случилось с достопочтенным, благоразумным и терпеливым судьей, который вел процесс. После окончания всех речей тот сидел над своими бумагами, когда мертвец проник через дверь и нетерпеливо заглянул в заметки через плечо листавшего их мужчины. Лицо его чести изменилось, руки замерли, странная дрожь, хорошо мне знакомая, пронзила тело. Он произнес: «Простите, господа. Здесь несколько душно» и вернулся к работе, лишь выпив стакан воды.

Благодаря всей монотонности шести из этих нескончаемых десяти дней – те же судьи и все прочие на своих местах; тот же убийца на скамье подсудимых; те же адвокаты за столом; те же звуки вопросов и ответов под сводами зала; тот же скрип пера его чести; те же шаги тех же приставов; те же лампы зажигаются в те же часы, когда угасает дневной свет; тот же смутный занавес за огромными окнами во время тумана; тот же дождь барабанит в сырую погоду; те же следы тюремщиков и заключенного день за днем на тех же опилках; те же ключи запирают и отпирают те же тяжелые двери, – все это томительное однообразие заставляло чувствовать себя так, будто я пробыл старшиной присяжных целую вечность, а Пикадилли – ровесник Вавилона. Но ни на минуту убитый не пропадал из виду. Я лицезрел его гораздо яснее, чем кого бы то ни было еще. Не могу упустить одно значительное обстоятельство: мне не удалось заметить, чтобы призрак, как я называю убитого, посмотрел на своего убийцу. Снова и снова я задавался вопросом «Почему?». Но он так ни разу и не взглянул.

После представления портрета в медальоне до самой последней минуты судебного разбирательства он не смотрел и на меня. Присяжные удалились для вынесения приговора без семи минут десять. Идиот из приходского совета и два его прихлебателя создали нам такую сумятицу, что дважды пришлось возвращаться в зал и просить у судьи выдержки из протокола. У девятерых из нас, полагаю, так же, как ни у кого в суде, не было сомнений в правильности выводов, однако скудоумный триумвират не нашел ничего лучше, как нарочно затягивать дело, все отвергая. Но наше мнение все же перевесило, и присяжные наконец вернулись на свои места в начале первого часа ночи. Убитый тем временем стоял напротив нашей ложи, с другой стороны зала. Как только я занял свое место, его взгляд обратился ко мне с большим вниманием; призрак, показавшийся мне довольным, медленно взмахнул над головой серым покровом, который прежде держал в руках. Лишь я огласил наш вердикт: «Виновен!», покров рассыпался в прах и все исчезло – вместо таинственного гостя осталась пустота.

В соответствии с традицией судья спросил: воспользуется ли осужденный правом на последнее слово, прежде чем ему вынесут смертный приговор. Убийца пробормотал что-то невнятное, о чем на следующий день во всех газетах написали: «несколько бессвязных, сбивчивых и едва различимых жалоб на несправедливость суда из-за предубежденности старшины присяжных». На самом деле его поразительное признание звучало так: «Милорд, я понял, что обречен, едва в зал вошел старшина присяжных. Милорд, я знал, что он никогда не оправдает меня, ведь накануне ареста, ночью, он возник у моего изголовья, разбудил и накинул мне на шею петлю».

Миссис Генри Вуд (Эллен Вуд)

Весьма странное «двойное имя» при одной фамилии требует объяснений. Эллен Вуд – очень ранний автор, она скорее «предшественница» Конан Дойла, чем его современница, хотя хронологически их жизненные пути отчасти пересекаются, они четверть века прожили в одном времени и в одной стране… Но все же Англия, какой она предстает в творчестве Вуд, – страна преимущественно ранневикторианская, порой даже довикторианская. А в ту эпоху читательская и издательская общественность не очень были готовы признать за женщинами право литературного голоса. Поэтому Эллен сперва публиковалась как бы «от имени» своего мужа, Генри Вуда. Позднее, защищенная успехом, перестала скрываться – но публика уже так привыкла к писателю по имени Генри Вуд, что оказалось проще добавить к нему уточнение «миссис» (вот именно: не мистер!).

Тем не менее, несмотря на столь ранний период, цикл детективов про Джонни Ладлоу имеет явственные признаки «забегания вперед», которые детективная литература начала осваивать лишь через десятилетия. Во-первых, юный Ладлоу – первый из «сквозных» персонажей в истории детектива, появляющийся не в двух-трех коротких рассказах (этот ход был опробован уже и при Эдгаре По), а в обширной серии произведений, образующей единый «мир». Во-вторых, создатели детективов долгое время отдавали прерогативу вести расследование лишь солидным джентльменам, а Джонни – детектив-подросток.

Впрочем, сам он почти ничего не расследует, скорее, наблюдает. Но и это отступление от правил классического детектива (сложившихся много позже) все-таки выглядит сейчас не архаизмом, а словно бы сознательным новаторством…

Потерявшаяся Лина

Бо́льшую часть времени мы жили в поместье Дайк. Прекрасное старинное место, расположенное так близко к границе Уорвикшира и Вустершира, что многие даже не знали, к какому именно графству оно принадлежит. Сам дом был в Уорвикшире, а часть земель – уже в Вустершире. Однако сквайр владел и другим имением – Крэбб-коттеджем, полностью в Вустершире и на много миль ближе к Вустеру.

Сквайр Тодхетли был богат. Но жил он просто, как было заведено его предками в старые добрые времена. Можно даже назвать его тихим затворником, особенно если сравнивать со столь популярным в последние годы образом жизни с обязательными парадами и представлениями. Он был уважаемым человеком, пусть вспыльчивым, импульсивным, однако бесхитростным, щедрым и с таким добрым сердцем, какого больше ни у кого в мире не было. Пожилой уже джентльмен, среднего роста, с дородной фигурой и красным лицом; его волосы – те немногие, что еще остались, – торчали на макушке несколькими светлыми прядями.

Сквайр женился довольно поздно. Его жена умерла через несколько лет, оставив единственного ребенка, сына, названного в честь отца Джозефом. Юный Джо был гордостью усадьбы и отцовского сердца.

Я, тот, кто пишет эти строки, – Джонни Ладлоу. И вы наверняка хотите узнать, что я делал в усадьбе Дайк и почему там оказался.

Примерно в трех милях от поместья располагалась усадьба под гордым названием Двор. Не столь значительное имение, как поместье, но, несмотря на это, приятное место. Оно принадлежало моему отцу, Уильяму Ладлоу. Они со сквайром Тодхетли были хорошими друзьями. Я единственный ребенок, так же, как и Тод, и, подобно ему, тоже лишился матери. При крещении меня нарекли Джоном, но все и всегда звали меня Джонни. Я помню очень многое из своего детства, однако моя память не хранит ни единого воспоминания о моей матери. Она, должно быть, умерла, когда мне было года два, по крайней мере, мне так кажется.